врагу. Однажды в придорожной канаве я наткнулся на труп гитлеровского офицера. В сумке оказалась карта, какие-то документы, гранаты. Теперь я решил сориентироваться по карте и направиться в Полесье, взяв курс на Чернобыль. Ходили слухи, что в тех местах действуют партизанские отряды. Лесами, по заброшенным дорогам, обходя деревни, почти не встречая противника, проделывал я за день по сорок-шестьдесят километров. За Припятью стал присматриваться: может, и нападу на след партизан.　

В одном лесочке наткнулся на сарай с сеном. За сеном обнаружил стенку с отверстием, а там — комната с полуразрушенной печуркой. Видно, заранее кто-то оборудовал партизанское жилье. Однако следов пребывания людей здесь не было.　

Иногда мне казалось, что я нападал на след: загадочные намеки и таинственные разговоры людей подавали надежду. Но на конкретные вопросы — где искать партизан, с кем связаться — люди отвечали уклончиво, свято сохраняя тайну народных мстителей.　

— Ну, а немцы или полицейские бывают в этих местах? — спросил я в одном белорусском полесском селе.　

— Немцев не видели, а полицаи — где же такую падлу они у нас найдут! Свои должны быть своими, а не холуями.　

Двигаться теперь стало легче. И чем дальше я шел на северо-восток, тем чаще слыхал всевозможные истории о крупных боях партизан с немцами. Верилось с трудом, но во всякой легенде, думал я, всегда есть какая-то крупица правды.　

Где-то во второй половине октября я оказался между Смоленском и Великими Луками. Кругом — следы недавно проходивших боев…　

Здесь и я уже не вытерпел. Однажды, спрятавшись передохнуть в кустах у дороги, я услыхал треск мотоцикла. Мигом вскочив, пробираюсь сквозь чащу. Набежавшая вдруг мысль заставляет остановиться. «Куда же я?» А в руке уже — граната-лимонка. Еще ясно не сознавая, что делаю, приседаю за огромной корягой вывороченной сосны, дергаю кольцо. Секунда, другая, третья звонящим пульсом стучат в висках. Пальцы онемели от напряжения. Тревожно шумит лес, на мгновение становится страшно, как во время охоты на крупного зверя. Но ложный страх быстро проходит.　

Машина выскочила из-за поворота. За рулем — что-то зеленое в очках. Бросок — и гулкий взрыв накрывает мотоцикл. Перевернувшись, машина кубарем летит в канаву. Туда же бросаю и вторую гранату. Но это уже напрасно. Фашист лежит с разбитой головой у дороги. Взрыв пришелся как раз возле ведущего колеса, исковеркав всю заднюю часть машины. Новенький пистолет, штык, пачка сигарет, большая бронзовая зажигалка, несколько плиток шоколада, полбуханки хлеба и пакет с сургучной печатью — вот и все мои трофеи.　

В деревне Бобовая Лука я переправился через реку и углубился в лес. Ночлег решил устроить в чаще. Обилие сухого валежника давало возможность без особого труда заготовить топлива на целую ночь. Сухим мхом разжигаю веселый огонек костра. Ночь спустилась густая, какой и положено быть в дремучем лесу осенней порой. Мой небольшой костер приятно согревал уставшее тело. Языки оранжевого пламени плясали под ветвями, временами выхватывая из темноты большое пространство. Над костром угрюмо нависли столетние деревья. Порой что-то шуршало вверху. Тогда сыпалась вниз хвоя. Иногда слышался крик ночной птицы. Где-то вдали ухнул филин, извещая пернатый мир о своем выходе на промысел. Потом снова и снова… А к горлу подкатывается какой-то ком, сердце сжимается от ощущения одиночества, от сознания того, как далеко сейчас от тебя фронт…　

На другой день я напал на следы армейских сапог со скороходовскими подошвами. Четверо суток шел я по этим следам, боясь сбиться. В деревнях на мои расспросы отвечали настороженно: «Не знаем», «Кто ищет, тот найдет», «Вы на верном пути». Но мне хотелось знать больше, а больше узнать ничего не удавалось.　

В хмурый дождливый день следы этих сапог привели меня в одну деревню на берегу Западной Двины. Здесь впервые за последние восемь-десять недель я увидел настоящих красноармейцев в полной форме, с самозарядками и автоматами. Спрашиваю у одного:　

— Где можно видеть вашего командира, товарищ боец?　

— Командира?.. У нас нет командира. Мы ил окружения пробираемся.　

— Не хитрите, я от вас не отстану.　

Воины завели меня в хату, предложили подождать, пообещав, что командир сам сюда придет, и скрылись. Я добросовестно дожидался. Но вдруг догадался, что это обман. Они просто хотели отвязаться. Я выскочил на улицу. Пришлось снова идти по следу. Через час в соседнем лесу я увидел дымок костра.　

— Ну, садись, рассказывай, — предложил мне командир отряда, подставляя к огню промокшие полы шинели.　

Рассказывая, я с восхищением рассматривал людей. Особенно мне понравилась эта военная форма, новое автоматическое оружие, которого не видел еще, противотанковые гранаты, противогазы, мины… Я подумал, что это воинская часть, отставшая от своих, пробирается теперь на восток. На самом доле это было не так.　

Передо мной сидели еще трое командиров. Один из них, начальник штаба, как я потом узнал, переспрашивал, что-то себе записывая.　

— Как это понять: в плен не сдавался, а в концлагере был?　

— Нас арестовали во время ночевки в поле после диверсии.　

— Что за диверсия?　

— Гранатами разбили машины на большаке.　

— Сколько времени были в концлагере?　

— Тринадцать суток: с 1 по 13 сентября.　

— Чем вы можете доказать?　

— Что доказать?　

Наступило неловкое молчание. Начальник штаба задумался. Командир спросил:　

— Эшелон с семнадцатью цистернами, говоришь, пустил под откос?　

— Да, но не я один. Нас было трое.　

— А доказательства?　

— К сожалению, если верите честному слову, то это единственное, других не имею.　

— А мотоциклиста где кокнул?　

— Тут, недалеко от Крестов, на реке Межа.　

Доказательства последней диверсии у меня были. И я передал пакет командиру, показал пистолет.　

— Документы есть? — продолжал командир, распечатывая пакет.　

— Нет никаких, кроме партбилета.　

Я снял черные домотканые штаны, надетые поверх армейских, распорол пояс, достал партбилет, а штаны бросил в огонь. Люди переглянулись.　

— Пригодились бы, — улыбнулся командир отряда. — Мы ведь в отряд не принимаем.　

— Как не принимаете?! — ошалело, не поняв, спросил я и, увидев выжидающие взгляды, заволновался. — Я вас несколько дней по следам, как собака, разыскивал. Все мои надежды — быть здесь, с вами. Как это не принимаете? Я никуда не пойду, хоть стреляйте.　

Моя решительность, видимо, была искренней. Я заметил одобрительные взгляды бойцов, любопытно толпившихся у костра. Командиры пошли в кусты посоветоваться.　

Я так и не понял, что оказалось решающим: то ли моя откровенность, то ли предъявленный партбилет или то, что я по гражданской специальности был радиотехником. Я поблагодарил командование и стал приводить себя в порядок, заменив штатскую свитку на шинель, оказавшуюся лишней в отряде. В кармане брюк у меня сохранилось пять рублей. Увидев их, командир улыбнулся.