Джин тут же зарделась, как маков цвет. Настроение Эмилии, и без того скверное, стало ещё хуже. Разговаривать с влюблённой подругой о важных вещах было решительно невозможно. К сожалению, другой близкой подруги у Эмилии не имелось.

— Нет, ещё нет, — тихо сказала Джин, — но знаешь… иногда слова и не нужны. Я же чувствую, что он… ну… — она не договорила.

Эмилия с трудом подавила желание закатить глаза к потолку.

— Он так и не объяснил тебе, почему уехал, не попрощавшись?

Джин слегка нахмурилась:

— Я думаю, у него на то была серьёзная причина.

Надо же, как ты переменилась! — раздражённо подумала Эмилия. Она ещё помнила, как зла была Джин, как разгневана, как несчастна, когда рассказывала ей о предательстве Уильяма. Но стоило тому одарить её поцелуем — и Джин забыла все свои горести и готова была простить беглецу всё, что угодно.

Эмилия скрипнула зубами. Джин очнулась от своих грёз и как-то странно на неё посмотрела.

— Ты ведь что-то хотела, Эми? — спросила она своим почти нормальным голосом.

— Да.

Злиться на Джин было легче, чем шагать по шаткой дорожке разглашения чужих тайн. Эмилия почувствовала, что у неё пересохло во рту.

— И что же? — спросила Джин уже совсем нормальным голосом.

— Рассказать тебе кое-что важное. Точнее показать. Вот.

Свёрнутый плакат (Эмилия просто не могла держать его в развёрнутом виде) уже давно лежал на журнальном столике, подготовленный к изучению. Теперь Эмилия с душевным трепетом придвинула его к Джин. Та взяла плакат, повертела его в руках, развернула. С недоумением уставилась на то, что там было изображено.

— Бог мой, Эмилия, ты… — Джин резко замолчала. Эмилия видела, как её глаза скользят по надписи, потом по рисунку. Лицо Джин вытянулось, когда она поняла.

— Генри дал, — сказала Эмилия, чтобы не отвечать на неизбежный вопрос «где ты это взяла»?

— Мистер Саммерфорд? — Джин с трудом оторвала взгляд от бумаги. — Зачем?

— Точно не знаю. Она сказал, что мы должны совершить доброе дело. Для Клуба.

— Для Клуба? — брови Джин окончательно сошлись к переносице. — Эми, ты понимаешь, что это скандал? Какое ещё доброе дело! Это нельзя придавать огласке! Ни в коем случае!

Эмилия заробела, но опять почувствовала приступ раздражения. Ей показалось, что Джин собирается её отчитывать.

— Ну извини, что показала тебе! — огрызнулась она. — Я-то надеялась на твой совет!

— Совет? Какой тут может быть совет? Нужно немедленно сжечь эту гадость! — И Джин резким жестом развернулась к камину, который, к счастью, был не зажжён.

— Джин! — Эмилия вскочила с места. — Ты не можешь ничего жечь в моём доме! Это моя вещь, а не твоя!

Глаза Джин вспыхнули.

— Нельзя это хранить! Кто-нибудь увидит!

— Да, и мы с тобой увидели! Ну и что? Мы же не пойдём трепать об этом на каждом шагу!

— Марта увидит!

— Марта умеет хранить секреты!

Они уставились друг на друга, тяжело дыша. Джин сглотнула, пытаясь обрести душевное равновесие.

— Эми, — сказала она тем мудрым и всепонимающим тоном, который Эмилия вначале ценила, а теперь начала ненавидеть, — ты же сама понимаешь, что эту вещь необходимо уничтожить. Какая бы ни была Джессика, но губить её мы не имеем права. Нельзя ломать ей жизнь.

— Как будто если мы сожжём плакат, то сгорит и прошлое Джессики! — возмутилась Эмилия. — Я показала его тебе не для того, чтобы ты читала мне мораль. Я хочу, чтобы ты мне помогла.

— Помогла в чём?

— Совершить доброе дело! — крикнула Эмилия. — Генри показал мне эту вещь, чтобы я совершила доброе дело!

Джин помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала:

— На мой взгляд, лучшим добрым делом будет немедленно сжечь эту дрянь.

Эмилия сжала кулаки. Её раздражение перешло в настоящую злость, но Джин смотрела на неё прямо и яростно, продолжая так крепко сжимать край плаката, что сделалось ясно: она скорее изорвёт его на части, чем вернёт Эмилии.

Кипя от злости, мисс Лестер достала спички. Она и не собиралась хранить плакат. Ей не нужны были улики и доказательства. Достаточно того, что она и так знала: Джессика не просто уехала из Америки, она бежала от позора, заставив сняться с места всю семью. И при всём при этом ей хватило наглости заявиться в Вайтберри и вести себя здесь как королева.

А Джин её защищает. Конечно, ведь она сестра Уильяма. Пятно на репутации Рэтчей ляжет и на саму Джин, если Рэтч-младший когда-нибудь достаточно раскачается, чтобы сделать Джин предложение.

Пламя в камине занялось неохотно, ведь дрова не были достаточно сухими. Однако сильное пламя и не требуется, если нужно всего лишь сжечь театральный плакат. Эмилия и Джин стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели, как огонь медленно пожирает разухабистую надпись и рисунок голой красавицы. Лица у обеих были застывшими.

— Ну вот и всё кончено, — тихо сказала Джин, когда плакат превратился в пепел.

Но ничего не было кончено, и обе это знали. Прошлое осталось прошлым. В конце концов, что мешало Генри Саммерфорду привезти из Америки целую пачку таких плакатов и показывать их всем желающим?

— Мы сейчас совершили доброе дело, — продолжила Джин таким же противно-уверенным тоном, — пусть маленькое, но доброе. Может, именно этого мистер Саммерфорд от тебя и хотел.

— Ну да, у него-то в доме камина нет, — фыркнула Эмилия.

Она была разочарована. Разочарована, зла и чувствовала себя обессиленной.

Джин серьёзно посмотрела на неё.

— Мне жаль, что ты злишься, Эми. Я бы хотела тебе помочь. Но я и в самом деле не знаю, что такого полезного мы могли бы сделать с этим плакатом, кроме как немедленно избавиться от него.

Эмилия пожала плечами.

Джин постояла минуту, потом неловко присела на край дивана. Ей тоже было не по себе и она уже стыдилась своей недавней вспышки, но Эмилия уже не собиралась её жалеть и прощать.

— Теперь я вижу, что поступила правильно, — вдруг сказала Эмилия, чувствуя, как к горлу поднимается неприятное, едкое чувство.

— О чём это ты?

«Молчи!» — предупредил рассудок. Но Эмилии было плохо. Ей казалось, что её симпатия к Джин и вся их дружба рушится у неё на глазах.

— Тебе нельзя доверять секреты, потому что ты… рубишь с плеча. Ты даже