у меня было покрыто шрамами, сквозь черные как ночь волосы пробивалась белая прядь, рядом с небольшой лысиной за правым ухом, где волосы не хотели отрастать. На оливковой коже под глазами вечно черные круги. И походка тоже оставалась слегка скованной: похоже, встреча с Обсидиановой тропой навсегда оставила следы у меня на ногах.

Раны, нанесенные мне Миктланом, не зажили. Зато медленно затягивались раны нашей деревни. Некоторые жители уехали, но бо́льшая часть осталась.

Вопреки ожиданиям, процветал туризм. Посторонние были заинтригованы необъяснимыми смертями, которые преследовали пуэбло. Хотели своими глазами увидеть остатки соседних с нами деревень, хотели услышать рассказы выживших.

Вскоре о том, что произошло на острове, начали возникать первые легенды. Одни рассказывали о внеземных существах, напавших на Исла-Мухерес. Другие — об экзотических, малоизученных видах животных, которые могли убивать людей без видимых укусов. Третьи верили в более смертоносный, чем чума, вирус. Я выслушивала все версии, но так никому и не раскрывала, что на самом деле произошло. Правду знали только Нан, Ли и я. И я считала, что так и должно остаться.

Нан стал деревенским рассказчиком, заполнив оставленную Марисоль пустоту. Дети любили его слушать. У него был талант создавать из слов образы, он умел вдохнуть в них жизнь, как никто другой. Одновременно он продолжал создавать свои скульптуры из кусочков каменистых скал острова. Иногда я сидела на террасе перед домиком Марисоль и наблюдала, как на площади он уводит детей в иные миры. Нан не раз ловил меня на том, что я его слушаю. Хотя он не мог меня видеть, он, казалось, чувствовал мое присутствие. И каждый раз поворачивался и улыбался мне, а у меня начинало колотиться сердце.

Миктлан безвозвратно изменил во мне не только походку, но и руку, которая никогда не будет прежней. Я едва могла удержать кусок угля, который раньше давал мне столько уверенности в себе.

Каждый день я пыталась добиться хоть какого-то прогресса, но в основном терпела неудачу. Сегодня у меня тоже ничего не получилось.

Я еле могла удержать кусок угля.

Слезы капали на бумагу, на кладбищенскую землю, которую вечернее солнце заливало красноватым светом.

Внезапно на пальцы мне легла чья-то рука.

— Показывай, куда вести руку, — прошептал Нан мне в ухо.

Я замерла. Он впервые прикоснулся ко мне почти за месяц. Впервые с тех пор, как мы танцевали. И никто из нас не пытался что-то изменить. Я не знала, почему он этого не делал, но про себя понимала — я боялась.

Боялась снова допустить близость, как тогда, в кольце жизни. Страх допустить надежду, с которой рано или поздно придется проститься. Потому что в конце концов он обязательно покинет мир людей.

Но в тот момент я лишь понимала, как сильно мне не хватало его прикосновений, как сильно хотелось ощутить эту прохладную кожу.

Нан крепко держал меня за руку, пока я наносила штрихи углем на бумагу. На шее чувствовалось его теплое дыхание, отдававшееся в груди, которую я ощущала спиной. Я выбирала направление, а он просто следил, чтобы я не выпустила из слабых пальцев уголь.

— Твой рисунок наверняка прекрасен, — пробормотал он, когда я закончила.

Наши руки остановились на голове Нэки, между рогами которого сидела зайчиха Луна.

— Ложь — это грех, бог.

Нан тихо засмеялся, и этот звук я могла бы слушать часами.

— Ты когда-нибудь назовешь меня снова по имени, Елена?

Я прикусила нижнюю губу. Он даже не догадывался, как сильно я этого хотела. Как сильно я хотела преодолеть пропасть между нами, восстановить разорванные нити судьбы.

Но хотя он появлялся в деревне каждый день и лишь иногда исчезал по ночам, я знала, что он не сможет быть постоянным гостем в нашем пуэбло. В конце концов, он был богом. Богом, которого люди всегда презирали. Они рано или поздно прогонят его, когда поймут, кто он на самом деле такой. Конечно, в Пуэбло-дель-соль-и-ла-луна уже не так боялись смерти, как раньше, но страх еще оставался, и он глубоко укоренился в каждом человеке.

Только я собралась ответить, как Нан поднял руку и большим пальцем слегка провел по одному из шрамов на тыльной стороне моей руки.

И я вздрогнула.

— Елена?

Я зажмурилась, пытаясь ухватить образ, который вдруг возник у меня в сознании. Воспоминание, но не мое, чье-то чужое.

Открыв глаза, я увидела рядом офренду Марии, на которой ничего не было: лишь ее портрет, флор-де-муэрто и обычные калаверасы. Потому что я не знала, что для нее в жизни было важным. Я переводила взгляд между шрамом на тыльной стороне руки и портретом Марии.

— Прикоснись к моим шрамам, — попросила я Нана. Торопливо засучив рукава, я повернулась и протянула к нему обнаженные руки. — Ко всем по очереди.

И он это сделал.

С каждым прикосновением бога я видела воспоминания тех мертвых, которые оставили на мне шрамы.

— Он любил фонарики в форме животных, — пробормотала я некоторое время спустя, а Нан продолжал трогать мои шрамы, и его прикосновения обжигали мне кожу, как ледяной огонь. Я записала это воспоминание под именем Габриэля, молодого человека, умершего несколько лет назад. — Ему нравились цвета, которые разгоняли темноту. Он тоже ее боялся.

— Разве не все мы боимся темноты? — тихо спросил Нан. И его рука задержалась на моем плече чуть дольше, чем нужно.

А потом он помог мне сделать самодельные офренды с вещами, которые приносили радость мертвым при жизни. Эти алтари на кладбище и вокруг него будут стоять круглый год, увековечивая память ушедших. И это будет не только в День мертвых.

Я стала зажигать свечи на офрендах после того, как деревня засыпала. И тогда тьму ночи рассеивало море огней.

Чаще всего мне помогали Нан и Ли, но иногда я делала это одна, окруженная тишиной, которая бывает только ночью.

Были ночи, когда я смотрела в темноту и безуспешно пыталась заснуть.

Были ночи, когда я бродила, чтобы заглушить гнетущие воспоминания, от которых не могла избавиться. Иногда я ощущала все слишком сильно, а иногда вообще ничего не чувствовала.

И еще были ночи, когда я снова оказывалась в Миктлане. И опять видела, как умирает Марисоль, как я пронзаю сердце Исы. Эти сны были такими яркими, и я с трудом из них вырывалась, поднималась с постели и искала опоры в звездах над Исла-Мухерес. А потом я поняла, что, хотя я и прошла через Миктлан, я не выстояла. По крайней мере, не совсем выстояла.

Иногда я находила красоту в темноте. Находила руки, обнимающие меня сзади, крепко держащие меня, пока я смотрю на море. Которые ловили меня, когда я спотыкалась. Слышала голос над ухом, который говорил мне дышать.

И я дышала, дрожа, но не сдаваясь, и сама смерть держала меня в своих объятиях.

***

Я крутила ручку в непослушных пальцах, подсчитывая первоначальную стоимость набора новых школьных учебников для класса Ли. Он сразу загорелся, когда я предложила ему должность учителя первого класса. Его любознательность идеально гармонировала с жаждой знаний детей. Они немедленно стали его боготворить.

Вздохнув, я уронила ручку на стол и откинулась на спинку кресла. Как обычно, к наступлению ночи я зажгла бесчисленное количество свечей в главной комнате домика абуэлы и расставила их на подоконнике и на столе.

Пламя отбрасывало зловещие тени на плакаты с фильмами Марисоль, которыми она оклеивала стены. Стены, между которыми я провела детство и юность. Но я все равно чувствовала себя занявшей чужое место. Будущее нашей деревни по-прежнему оставалось неопределенным. Сейчас нам удавалось свести концы с концами благодаря любопытным туристам, но эти времена тоже когда-то закончатся. И с каждым днем я все больше сомневалась, действительно ли я подхожу на роль главы. Я закрыла лицо руками и судорожно втянула воздух.

— Что я здесь делаю, абуэла? — пробормотала я.

— Ты заставляешь ее гордиться тобой.

Мои невеселые