— А для того, княже, мы здесь и стоим, — спокойно ответил воевода, тронув рукоять меча. — Бригада моя прикроет пушкарей щитами, тучу стрел метнёт, а твоя дружина со Степаном Васильевичем довершит дело, когда враг дрогнет.

Олег Ярилович кивнул:

— Варун, веди людей Андрея Ивановича на позиции. Скрытно. Пусть до последнего даны верят, что против них только наши засады стоят.

* * *

В лагере датчан туман казался еще гуще — он смешивался с едким дымом от сырых дров и кислой вонью от немытых тел. А ещё тут всюду несло трупной вонью, здесь пахло самой смертью.

В большом шатре герцога Кристофера, наспех подправленном заплатами из парусины, было холодно. На столе вместо богатой дичи лежали лишь черствые овсяные лепешки да подсохшая конина. Герцог Кристофер, высокий, с изборожденным морщинами властным лицом, со злостью швырнул на стол окровавленную перевязь. Его глаза горели недобрым огнем.

— Две тысячи, — прохрипел он, обводя присутствующих тяжелым взглядом. — Из четырёх тысяч лучших воинов короля у меня под рукой осталось едва лишь две. Остальные либо кормят червей в этом проклятом лесу и рву, либо стонут в шалашах с гниющими ранами. Где наши победы?! Где ключи от этой жалкой крепости?!

Рыцарь Дитрих, отвечавший за «розмыслы» и осадные машины, устало потер переносицу. Он единственный не боялся смотреть герцогу в глаза.

— Глупо искать ключи там, где замок забит гвоздями, ваша светлость, — сухо произнёс он. — У меня не осталось машин. Русские сожгли всё, что мы строили здесь неделями. Новых механизмов из Дании ждать не приходится — море штормит, а порты Ревеля пусты. Без припаса, без камнеметов и на пустой желудок мы, господин, Нарву не возьмем. Мои люди едят вареную кожу, так же, как и я, ваша светлость. Мы теряем не только кровь, мы теряем честь.

— Честь? — подал голос рыцарь Йёрган, любимчик герцога. Он гадко ухмыльнулся, теребя рукоять кинжала. — Честь рыцаря в том, чтобы карать бунтовщиков. Дитрих просто стареет и боится этих лесных теней. Я предлагаю завтра же сжечь остатки посада и гнать всех наших дикарей на стены Нарвы живым щитом! Если они не хотят воевать — пусть послужат нам мясом.

В углу шатра, в тени, сидел Ундав — походный вождь племени харью. Он был угрюм, его меховая накидка пропиталась сыростью. Услышав слова Йёргана, он лишь крепче сжал свой посох.

— Мои воины не пойдут, — глухо произнес он. — Вы обещали нам легкую добычу, много еды и пива, а ещё серебро и золото Нарвы. Вместо этого мы получили лишь стрелы из каждого куста. Лесные духи отвернулись от нас. Они за русских, они за вирумцев. Сама земля дышит нам в спину злобой. Мои люди говорят — надо уходить. Уходить в свои леса и в леса к Ревелю, пока этот чёрный лес не поглотил нас всех.

— Заткнись, язычник! — рявкнул Кристофер, ударив кулаком по столу так, что подскочил кубок. — Еще одно слово об отступлении, и я велю повесить тебя на ближайшей сосне!

— Тогда вешайте всех харью сразу, — спокойно парировал Ундав, поднимая глаза. — Потому что воевать они больше не будут. У нас нет хлеба, а пустой живот плохо слушает команды на чужом языке.

В шатре повисла тяжелая тишина. Дитрих смотрел на догорающую свечу, Йёрган злобно сопел, а Кристофер тяжело дышал, пытаясь подавить ярость. Ситуация была патовой: тысяча воинов далеко на востоке, в Ижорских землях, связи с ними нет, а здесь, под боком у Нарвы, армия таяла, как весенний снег.

— Нам нужен перерыв, — наконец произнес Дитрих. — Отступим к Ревелю, пополним запасы и дождёмся машин. Сейчас мы просто кормим воронье.

Герцог Кристофер уже набрал в грудь воздуха, чтобы обрушить на Ундава всю ярость своего гнева, но слова застряли в горле. В тусклом свете от пламени свечи он увидел, как в кубке, стоявшем на краю стола, пошла мелкая, едва различимая рябь. Через мгновение земля под сапогами чуть заметно дрогнула. Из лесной хмари донесся тяжелый, утробный гул — низкий, пробирающий до костей звук, от которого зазвенели сложенные в углу щиты. Гул нарастал, заполняя собой пространство шатра, вибрируя в самом воздухе.

— Что это? — прошептал Йёрган. Его наглая ухмылка мгновенно сползла с лица, сменившись выражением растерянности. Он инстинктивно подался назад, подальше от входа, и рука его, только что дерзко теребившая эфес, теперь просто вцепилась в край стола.

Дитрих медленно поднялся. Его лицо стало бледнее парусины шатра. Он не смотрел на герцога, его взгляд был прикован к колышущемуся пологу.

— Орудия огненного боя… — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Доходили слухи от купцов… Страшные машины восточных варваров, изрыгающие пламя и гром. Я почитал это за сказки, ваша светлость, но этот звук… Это не природа. Это рукотворный гнев.

Кристофер рывком отбросил кубок и рванул полог шатра. Он успел сделать лишь шаг наружу, когда воздух над самой его головой лопнул с визгом разъярённого зверя. Тяжёлое железное ядро, выпущенное из пушки, врезалось в верхушку герцогского шатра. Прочная парусина разлетелась в клочья, на миг обнажив остолбеневших внутри рыцарей.

Снаряд, не теряя своей сокрушительной силы, пронёсся сквозь шатёр и с оглушительным треском врезался в стоявшую позади телегу. Окованные железом колёса и дубовые борта в одно мгновение превратились в облако острых щепок. Тяжёлая кованая ось отлетела саженей на десять, сминая и ломая всё на своём пути.

Но страшнее всего было то, что случилось следом. Один из кнехтов, только что выскочивший из соседней землянки, замер на пути ядра, в последнем инстинктивном порыве пытаясь закрыться бесполезным щитом. Тяжёлый металл ударил воина прямо в грудь.

Митяй, наблюдавший это с края оврага, увидел, как человеческое тело буквально лопнуло, не выдержав чудовищного удара. Кольчужные кольца брызнули во все стороны, словно горсть проса, а то, что секунду назад было живым человеком, разлетелось по жирной грязи бесформенными кровавыми ошмётками.

Брызги крови и костяная крошка долетели до самого Кристофера, окропив его холёное лицо тёмным красным.

Йёрган, стоявший в проломе разорванного шатра, повалился на колени. Его стошнило прямо на растоптанный дорогой ковёр. Весь его рыцарский гонор вылетел вон в одно мгновение — он воочию увидел гнев, против которого стальной меч был не крепче гнилой соломинки.

Герцог замер, медленно подняв руку к лицу. Он коснулся горячей капли на щеке, посмотрел на испачканные пальцы и вскинул взгляд на лесную опушку. Утренний туман там больше не был серым — он светился изнутри рыжими вспышками, и через секунду докатился второй раскат, ещё более