жест, символ. Всем на планете и так было понятно, кому установлен этот памятник. Первый и последний в их истории, он был знаком высшего уважения, заимствованной человеческой традицией в честь моего отца.

Дядя Никифор как-то обмолвился, что в Федерации папе тоже поставили памятник. Рядом с памятником его отца, моего дедушки. Там папа одетый и похожий на себя. Маме почему-то не поставили. Эта несправедливость тихо жила во мне маленькой колючей занозой, о которой я долго никому не говорила.

В конце концов я все же спросила тетю Надю. Спросила как-то вдруг, сама удивившись своей настойчивости:

– А почему нигде нет памятника моей маме?

Она повернулась ко мне, и четыре черных, бездонных глаза впились в меня с пронзительной серьезностью.

– Потому что люди и таэды понимают, что это долг, который лежит на нас, неккарцах. А ты молодец, что напомнила о нем!

И она, улыбнувшись, взъерошила мне рукой волосы – редкое проявление ласки, быстрое и нежное, как дуновение ветра, которое отозвалось во мне теплой волной.

В тот же день на «Отчаянном» ненадолго, всего на полчаса, материализовался дядя Иши – тетя Надя вызвала его посредством переместителя. Она очень редко так делала. Они что-то обсудили за закрытой дверью, – как оказалось, мой вопрос. И дядя Иши вызвался создать парную статую моих родителей. Папы и мамы сразу.

Тетя Надя рассказала мне об этом через несколько месяцев, когда мы в очередной раз подлетали к Мириши.

– Он обещал, что статуя будет готова к нашему прилету, – добавила она, перекрикивая шум звездолета, идущего на посадку.

Гул в ушах слился с гулом в груди.

Как обычно, когда мы приземлились в древнем неккарском городе, нас встречали неккарята. Точнее, они встречали тетю Надю. Бежали к ней с криками:

– Мама! Мама прилетела! – И в их голосах звенела безудержная, дикая радость, которую испытываешь при виде чего-то прекрасного и мимолетного.

На Мириши тогда их было пять, шестой – Сережа, еще совсем мягкий, теплый комочек – жил с нами. Четверо неккарят разного возраста толпились вокруг, стараясь прикоснуться к тете Наде, ухватить толику материнского внимания, в то время как самая старшая, Маргарита, стояла поодаль. Высокая, строгая, она сдержанно приветствовала мать кивком. Хотя Маргарита была старше меня всего на год и ей тогда было, получается, девять лет, выглядела она уже почти как взрослая неккарка.

Тетя Надя, окруженная этим живым, шумным облаком детей, уделяла каждому минимум внимания – быстрый, но тщательный осмотр, короткий опрос на русском. Что она при этом хотела или, наоборот, боялась увидеть, я не знала. Но, кажется, осталась довольной.

А в стороне от всей этой ватаги, даже дальше гордой Маргариты, стоял дядя Иши. Скрестив руки на груди, он ждал. Закончив осмотр и опрос детей, тетя Надя направилась к нему, а неккарята, словно спутники, окружили ее, уцепившись за руки – кому-то досталась ладонь, а кому-то запястье матери.

– Ну что, сделал? – спросила она без приветствий, когда подошла.

– Да.

– Показывай.

И он повел нас в ближайший дом. Внутри первый этаж был превращен в один огромный пустой зал, словно гигантская раковина для жемчужины. Пахло каменной пылью. А посередине высилась та самая жемчужина – накрытая белым полотном фигура.

Когда мы сгрудились вокруг нее, дядя Иши медленно, торжественно стянул простыню, и нашим глазам предстала статуя.

У меня перехватило дыхание, едва я увидела это воплощенное в красном камне воспоминание о родителях. Неккарцы не знали реализма – их стихией был орнамент. Но здесь неккарское искусство вступило в диалог с человеческой формой, совершив небольшую уступку реализму через абрис мужской и женской фигур. Их лица являлись геометрической абстракцией, но угол наклона головы отца и характерный жест руки матери были схвачены с узнаваемой точностью. Я помнила их по просмотренным видео… А по всей поверхности статуи струился тончайший узор в неккарском стиле, словно карта далеких миров, которые они когда-то исследовали вместе. Если смотреть долго, узор начинал мерцать, двигаться, и вся скульптура казалась живой! Это было так прекрасно и волшебно!

Какое-то время все молча созерцали этот шедевр. Мне казалось, что другие, как и я, просто не могут подобрать слов, чтобы выразить свое восхищение… А потом раздался голос тети Нади.

– Топтать чужие скульптуры у тебя определенно получается лучше, чем создавать свои, – желчно сказала она. – Это просто убожество.

Я ахнула. Как можно было так говорить о чем-то столь прекрасном? Но в разговор взрослых не вмешивалась, знала, что нельзя. Молчали и обступившие нас неккарята. Только Маргарита еле слышно фыркнула, то ли в согласии с матерью, то ли в пику ей.

– И вовсе не убожество, – упрямо возразил дядя Иши. – Я душу вложил в эту статую!

– Теперь понятно, почему она такая уродливая. Стоило вложить мастерство. Проционский змееголов испражнился бы более красиво.

– Я в этом сомневаюсь. Равно как и в том, что у тебя получилось бы лучше.

– Сомневаешься? – Тетя Надя оторвала уничижительный взгляд от статуи и перенесла его на дядю Иши. – Что ж, я докажу тебе.

Я подумала, что она и впрямь собирается привезти ему для сравнения какашки проционского змееголова, но тут последовало уточнение:

– Через год я прилечу снова и привезу статую, которую сделаю сама. Тогда и сравним. И если ты признаешь, что моя лучше, то лично уничтожишь свою убогую поделку. При всех.

– Вызов принят.

Она развернулась и пошла обратно к «Отчаянному», я последовала за ней, семеня по древним плитам мертвого города. Неккарята провожали нас, галдя, как птицы:

– Мама! Мама!

Это вышел наш самый короткий визит на неккарскую планету.

– А почему ты всегда так строго разговариваешь с дядей Иши? – спросила я, когда мы взлетали и Мириши поплыла вниз, как раскрашенный мячик.

Тетя Надя посмотрела на меня и не ответила. Ее густое молчание затянуло все пространство между нами. Это было очень странно, потому что она всегда отвечала на мои вопросы. Иногда сурово, иногда непонятно, но отвечала. Так, чтобы полное молчание, – это было впервые. Не дождавшись ответа, я пробормотала:

– Но ведь памятник действительно красивый.

На это она ответила. Сухо, строго, безапелляционно, как щелчок выключателя:

– Недостаточно красивый.

Мы снова прилетели на Мириши через год. Герби вынес на площадь контейнер. Когда-то давным-давно мой отец прятал в нем «замороженного» дядю Иши, а теперь он стал футляром для памятника, созданного тетей Надей. Я сама его пока не видела – она до последнего дня работала над ним в своей каюте, а на мои расспросы отвечала:

– Еще не готово.

Опять все собрались. Маргарита стала совсем взрослой неккаркой, почти