– Брандт, хватит, – говорит она.

Но вместо того чтобы снова включить звук водопада, он принимается возиться с контролером, и возится с ним до тех пор, пока хор рыданий не стихает вдали.

Мне требуется мгновение, чтобы распознать следующий одинокий звук, который раздается, стоит затихнуть вою. Это человеческий крик. Злой.

– Проведи над ущельем, – говорит Гриффин. – Я хочу посмотреть, отчего там у Ларкина пукан разорвало.

Когда изображение на экране проносится над пропастью, Хелена наконец выходит из своей задумчивости и с отвращением выдыхает:

– Никогда больше не говори этого.

– Пукан, – шепчет Гриффин, – разорвало.

Объектив дрона фокусируется на трех фигурах и покрытой тошнотворным месивом из крови и кишок скульптуре, увенчанной чем-то похожим на коровью голову. Пьедестал статуи превратился в нечто большее – словно скопившуюся вокруг него запекшуюся кровь превратили в своего рода строительные леса. Наполовину металлическая структура обросла рамой из мяса.

Бум.

Уэйн Крупп стоит на одном колене, как солдат британской армии, и стреляет из винтовки в эмергентов, находящихся на другом краю пропасти. Вновь и вновь перезаряжая ружье с жуткой методичной энергией, он снова и снова палит по ним. Питер Ларкин и эта женщина Аша кричат ему: «Пошли!»

– Мы должны выбираться отсюда! – говорит Ларкин. Он стоит по другую сторону скульптуры и отступает к деревьям. Я вижу только капот пикапа, припаркованного примерно в пятидесяти футах вниз по тропе. F-150, точно такой же, как у моего дяди Генри, который мои кузины Шин и Элли брали у него взаймы.

– Тогда валите отсюда! – кричит в ответ Крупп. – А я не позволю этим тварям сойти с этой скалы.

– Мы не можем здесь оставаться! – орет Ларк.

Крупп прицеливается, застывает, стреляет.

– Кажется, я в одного попал!

Ларк оборачивается. Гамли, наш бдительный оператор, снова просматривает ущелье. Если бы функциональному алкоголику Уэйну Круппу, этому дитя каменных джунглей, действительно удалось бы попасть в одного из эмергентов, я была бы очень удивлена.

Тени подаются вперед, все в той же пренебрегающей физикой манере, припадают на воду, а затем разом совершают головокружительный прыжок вниз, ласточкой. Падающие на фоне водопада с высоты птичьего полета, откуда на них смотрит дрон, они похожи на мерцающих медуз. Или на кого-то, кого можно обнаружить в самой глубине океана, вроде тех кошмарных рыб с острыми зубами и фонариком на удочке.

Гамли разворачивается обратно через ущелье. Крупп встает с земли, смотрит на Ларкина, затем оборачивается обратно к водопаду, издает леденящий кровь вопль, больше походящий на выкрики горланящих городских пьянчуг, и вскидывает ружье в воздух.

Питер Ларкин участвовать в задуманном его приятелем ритуале ликования не собирается:

– Давай, Крупп.

– Ты это видел? – От этого Круппа исходит прямо какая-то маниакальная энергия. Он похож на сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться. – Отсосите!!! – орет он через пропасть. – Затем Крупп одним уверенным движением разворачивается и целится в скульптуру: – И ты тоже соси!

– Крупп! – Ларкин тычет пальцем в край утеса, туда, где камни, подобно застывшей лаве, стекают в ущелье – как будто когда-то давно они пытались перетечь дальше и застряли.

Его приятель успевает повернуться в тот момент, когда из-за края появляется первый эмергент.

– Ха! – с ноткой ликования в голосе выдыхает Гриффин, предвкушая кровопролитие. Хелена подается вперед.

– Бежим! – кричит в очередной раз другу Питер Ларкин, затем разворачивается и мчится к пикапу.

Крупп на мгновение замирает на месте, пока через край обрыва склоняются вверх все новые эмергенты.

Им потребовалось меньше минуты, чтобы погрузиться в пену у основания скалы, выбраться из глубин и взобраться по отвесному склону на другой стороне ущелья.

Интересно, Крупп думает о том же? У него хватит мозгов рассчитать, за сколько они преодолеют те пятьдесят футов, что их разделяют?

Хрипящая в их завывании грусть, должно быть, поднялась на новую частоту, потому что уже и фильтры Гамли не способны ее заглушить. И теперь все эти тени, беспрерывно рыдая и раскачиваясь в унисон, выстроились в линию на вершине утеса, и их текучие формы оттеняют камни и небо.

Их печаль проникает в меня. Это все за гранью меланхолии и совсем не похоже на типичное буду-пялиться-в-окно-дождливым-днем-передавая-по-цепочке-сигарету-и-слушая-Джони-Митчелла. Тогда ты испытываешь что-то вроде веселой грусти. А сейчас это какое-то извращенное уныние.

– Хватит, – говорит Хелена. – Брандт, хватит!

– Я работаю над этим, – отвечает Гамли. Жалобный вопль начинает стихать.

Круппу, наконец, надоело все это дерьмо. Он стремительным рывком бросается вслед за Ларкиным, да так, что почти обгоняет его, – и они дружно присоединяются к Аше, уже сидящей в пикапе. Автомобиль начинает сдавать задом по грунтовой тропинке, поднимая облако пыли. Гамли разворачивается обратно к утесу. Эмергенты все так же качаются на месте.

Гриффин поворачивается к Хелене и прежде, чем она успевает хоть что-то произнести, начинает торопливо говорить:

– Они здесь, чтобы служить определенной цели, ясно? Тебя никто не заставляет с ними дружить.

– Сейчас я чувствую себя иначе, чем до того, как их увидела.

– Это утверждение можно применить ко всему на свете.

– Как будто меня стало меньше, чем было.

Гриффин вздыхает:

– Выключай изображение. – Брандт возится со своим контроллером, и огромный экран становится черным. Гриффин и Хелена отражаются в его мрачной глубине. – Пойдем, – говорит он, кладя руки на плечи Хелены. – Я знаю, что тебя взбодрит.

– Мне не грустно, Гриффин, я… – так и не сформулировав полного ответа, она пожимает плечами.

– Пойдем, – повторяет он, берет ее за руку и уводит прочь от экрана.

Прочь из этой комнаты, через всю резиденцию, во внутреннее святилище Бельмонтов. Вот они наконец у простой старинной двери, которая все так же вызывает у меня беспокойство. Хелена делает глубокий вдох, но ничего не говорит. Складывает руки на груди и изучает пол, а ее брат вновь повторяет ритуал вычерчивания глифов языком, рисуя символы слюной. Дверь со скрипом отворяется.

Гриффин и Хелена останавливаются на пороге. В воздухе что-то изменилось. Гриффин кивает сестре.

– Вот для чего мы все это делаем, – говорит он. – Когда закрадываются сомнения, полезно себе об этом напоминать.

Вместе они входят внутрь.

Они словно в аквариум попали. В свете фальшивого окна мечтательно и медленно, как планктон, плавает пыль. В воздухе чувствуется что-то мутное – настоящая, болотистая тяжесть. Бельмонты движутся по комнате плавно, как водолазы в старинных скафандрах. Если бы у меня было сердце, сейчас бы оно просто колотилось как бешеное от неправильности всего происходящего. Новая, возникшая в комнате атмосфера изливается откуда-то изнутри серой и высохшей оболочки сидящего на краю кровати человека, обряженного в лохмотья. Сгнившие ступни, испещренные темными, похожими на повреждения от обморожения кровоподтеками, плотно прижаты