этот момент в душе он кричит от боли, чувствует, как внутри образовалась огромная пустота, заполненная одним лишь разочарованием… Ведь на самом деле это просто нестерпимая мука. Ну, знаешь, такое выражение иногда бывает на лице у официанта, когда он вынужден пресмыкаться перед каким-нибудь мудаком, который компенсирует то, что у него крошечный член, тем, что на глазах своей умственно отсталой семьи командует обслугой. С той разницей, что Гамли, в отличие от всех официантов и официанток мира, это вполне заслужил.

Я в миллионный раз задаюсь вопросом: на самом ли деле Брандт Гамли работает на Бельмонтов только ради денег? Ну вот получит он какое-то более выгодное предложение – и что? Он действительно завтра же покинет Гриффина и заберет с собой всю свою команду? Гамли – один из тех людей, которые кажутся настолько болезненно прямолинейными, что их личная жизнь намного интереснее, чем жизнь какого-нибудь чудака. Что им движет? Нет, я, конечно, могу представить, как он вечером заходит в свой пустой, безупречно чистый дом, из всей мебели в котором – один-единственный стул, и как он сидит на нем до самого утра с закрытыми глазами, пока не приходит время вернуться на работу. Как робот в выключенном режиме. Но наверняка все не так, и у него есть какая-та своя личная жизнь, как у любого другого человека, который когда-либо существовал. Но какова же она?

Представить Брандта Гамли, расслабившегося, решившего насладиться интересным фильмом, – весьма забавный мысленный эксперимент. Что он смотрит? Какое-то дерьмо из коллекции Criterion[22]? «Чунгкингский экспрес»? «Любовное настроение»? Пишет своим приятелям: «Братан, ты должен посмотреть Вонга Карвая, его фильмы вызвали у меня целую бурю эмоций»?

У него есть девушка? (Брр) Жена? (Двойное брр) ДЕТИ? (Я больше не могу дрожать.)

Какая музыка ему нравится? Возможно, у него есть копия моего альбома. Статистически это маловероятно!

И все-таки мысль о том, что каждый из этих бандитов в штанах цвета хаки обладает ярко выраженной индивидуальностью, полон мыслей, надежд и мечтаний, которые столь же «реальны», как и у любого другого человека, очень меня угнетает. Я хочу, – нет, я просто требую! – чтобы они были похожи на случайных горожан в «Зельде», были такими манекенчиками, которые движутся по запланированным путям и при разговоре погружаются в неглубокий колодец заранее определенных фраз. Я хочу, чтобы они были всего лишь клонами, извлеченными из истекающих мерзкой слизью чанов с какой-нибудь подпольной фермы для клонов, принадлежащей Бельмонтам. (Важно: ферм для клонов, насколько я знаю, не существует, потому что, вероятней всего, если бы они существовали, Бельмонты были бы повсюду.)

Моя бабуля часто говорила мне, что надо быть доброй ко всем вокруг, особенно когда они ведут себя неправильно, или раздражают тебя, или откровенно делают тебе гадости – просто потому, что ты никогда не знаешь, какой у них выдался день: вы ведь общались с этим человеком всего несколько мгновений. И ты не знаешь, что у него за жизнь. Все, что ты видишь, – небольшую верхушку айсберга, когда с тобой общались грубо. Ты просто не видел все эти миллионы разочарований, вызовов и лишений, которые заставили человека поступить именно так в этот момент. Это хороший жизненный урок для кратких взаимоотношений (таких у меня не было уже восемь лет), но весьма дерьмовый урок, когда ты видишь кого-то постоянно. Это все равно что пытаться посочувствовать Гитлеру, потому что он так и не осуществил свою мечту стать художником (потому что, чисто между нами, рисовал он хреново). В любом случае бабуля, когда мне все это говорила, думала не о Гитлере, она, скорее, говорила о случайном парне из химчистки и о том, что люди по умолчанию порядочны и заслуживают максимально возможного доброго отношения. Бабуля была очень хорошим человеком, и я безумно по ней скучаю. Вероятно, сейчас она уже скончалась, но, увы, таков еще один аспект моего глючного призрачного существования. Я не подключена к интернету загробной жизни и понятия не имею, кто там еще есть.

Хелена смешивает еще один напиток. Брандт возится со своим контроллером. (В этот момент, забавно сочетаясь с моими стремительно бегущими мыслями, мне вдруг приходит в голову, что он и сам играет в «Зельду», а его коллеги, не игровые персонажи БШХ, несутся по своим маршрутам по галереям.)

Внезапно огромный экран оживает. Вид с высоты птичьего полета, намного выше, чем раньше. Я смотрю прямо вниз, в ущелье, туда, где недавно возникший из ниоткуда водопад бьется о камни, поднимая тонкий белый туман. Звук в комнате кажется оглушительным белым шумом – встроенные в стены динамики столь же хороши, как и в кинозале, они настолько высокоточны, что ощущение чего-то слишком хорошего, слишком четкого, ощущение того, что реальность сменяется чем-то совершенно сверхъестественным, – почти сводит с ума.

– Там! – говорит Хелена. – Я говорила тебе, что видела, как что-то вышло из водопада. Прямо перед тем, как нас сбили.

Она права. С такой огромной высоты это почти неразличимо, но на вершине водопада действительно есть что-то неправильное. Там находится выгнувшаяся не в ту сторону тень.

– Брандт, – говорит она, – опустись чуть пониже.

– Думаю, будет лучше, если я останусь на этой высоте – здесь в него не попадешь из ружья.

– Увеличь, – говорит Гриффин. – Приблизь. Неважно! Сделай хоть что-то!

Объектив дрона приближает скалистые утесы. Гамли увеличивает изображение так быстро, что на мгновение дрон словно забывает, на что именно он должен смотреть, и видеокамера проносится вокруг мега-огромного пиксельного изображения трех фигур, стоящих на утесе напротив водопада: твоего брата Питера Ларкина, его приятеля Уэйна Круппа с ружьем и этой женщины, Аши.

– Нам не нужны они! – возмущается Хелена. Гамли корректирует направление камеры, проносясь по ущелью к вершине водопада. – Вот!

Объектив дрона замирает на изогнутой тени. Если смотреть на нее вблизи, становится понятно, что и тенью это назвать нельзя. Она даже недостаточно темная. Она нависает над водопадом подобно высокому человеку, успевшему удержаться перед самым падением. Но при этом она даже не колышется, наклонена вперед с той неподвижностью, что кажется просто невероятной. У нее нет никакой плоти, все словно украдено из окружающего пейзажа – темная вода, текущая по его смутной человеческой фигуре, придающее форму и глубину журчание водопада, перенесенное в другую тональность. Когда я училась музыке, мама заставляла меня в качестве теории изучать и транспозицию – и для меня было безумно странно соотносить то, что я и так знаю, с конкретным наименованием. Я всегда инстинктивно понимала, как звучит изменение тональности, а со временем и сама этому научилась,