class="p1">Глаза Гриффина столь широко распахнуты и сам он так странно нависает над Хеленой, что мне кажется, будто сейчас из его груди вылезет Чужой. Он даже излучает какое-то радиоактивное недоверие.

– К черту весь этот Уоффорд-Фоллс! Хелена, ты ни разу – подумай вот о чем! – ни разу за последние три столетия не выступала против того, что мы делаем, не говоря уже о том, чтобы тебе было стыдно за это. Вспомни Калину Годфри, черт возьми. Вспомни всех остальных некогда известных и несостоявшихся художников, вспомни и тех, кто был просто неудачником, всех тех, кого мы высосали досуха, чтобы остаться в живых. И на тот момент мисс Хелена почему-то не издала ни малейшего писка. Не знаю, почему для тебя это внезапное открытие, но отец с тысяча семьсот пятьдесят первого года не выглядит так, как на том наброске из книги. И весь этот процесс может быть неприятным, может быть медленным, может быть отвратительным, но это наш отец, Хелена. Это он в той комнате, и он такой же, как всегда. И теперь, когда мы так близко, ты вдруг начала интересоваться, а насколько мы правы. Так, может, тебе стоит глянуть третьим глазом, а были ли правы все эти жители Уоффорд-Фоллса, когда они потащили отца на виселицу? Нет? Тогда можешь скурить все эти вопросы у себя в трубке.

Он широкими шагами пересекает роскошный зал, подходит к бару и смешивает себе коктейль. Хелена смотрит на дверь, ведущую в комнату отца.

– Бог Петли, – говорит она. – В Псалтири не сказано, что вернется Мариус ван Лиман. Там говорится лишь о Боге Петли.

– Это одно и то же, – отрезает Гриффин, бросая дымящийся бокал с шартрезом. – И в любом случае, сестра, ненавижу вдаваться с подробности, но у тебя было три жизни, чтобы подготовиться к этому моменту. Я не знал, что ты склонна к самосаботажу. Мы должны как-нибудь разобраться с этой твоей неуверенностью.

Присоединившись к нему у бара, она тянется за настойкой.

– Это не неуверенность.

– «Правильно ли мы поступаем»! – Он качает головой. – Да какие моральные рамки здесь вообще применимы? Помнишь тот ужин с Шопенгауэром, где…

– Это все те твари на утесе. Когда я сказала, что чувствую, будто меня стало меньше, я имела в виду, что они что-то забрали. Разве ты не почувствовал того же?

Он пожимает плечами и отхлебывает из бокала.

– Ты не хочешь мне отвечать. Тебе все равно.

– Мы доведем дело до конца. В любом случае уже ничего не остановишь.

Она, погрузившись в свои мысли, замолкает, а затем оглядывается на дверь в комнату отца:

– Я знаю.

Я снова веду себя как глупый щенок, следуя повсюду за Бельмонтами, прислушиваясь к ее словам. Интересно, передал ли Гамли Лейфу их приказ, готовят ли они тебя к еще одной фотосессии. Возможно, я смогу добраться к тебе до ее начала. Возможно, ты со мной поговоришь.

Я пролетаю через всю резиденцию и галерею (во тьме слышится что-то похожее на скольжение кошачьего языка) и вижу ту самую вычурную дверь. На мгновение замираю, изучая инкрустированный в дерево лабиринт. Затем я проскальзываю внутрь камеры и вытягиваюсь вдоль потолка, который столь влажен, что будь у меня кожа, по ней бы побежали мурашки. Теперь мне приходит в голову, что Лейф, обретший такое же постчеловеческое существовавние, как и я, мог бы стать для меня связующим звеном. Парочка совершенно невообразимых приятелей: я и Лейф. Гротескный жанровый ход «будут или нет они вместе», отрывок из неудавшихся кадров на сьемках клипа «Semi-Charmed Life»[23]: мы с Лейфом катаемся на коньках, делимся друг с другом горячим шоколадом, и он чуть-чуть выпачкал взбитыми сливками ту часть тела, которую раньше называли его носом. Впрочем, ничему этому не суждено сбыться. На какой волне бы он ни находился, она точно не моя.

Отсюда мне видно, сколько труда ты приложила, Бетси, на создание картины. Небольшие подставки, которые разбросали по комнате БШХ, сейчас уже вписаны в созданную тобой фреску, этот огромный, бесконечно струящийся прекрасный водопад, при взгляде на который просто душа разрывается в клочья. Кое-где все еще проглядывают оттенки серого, которыми ты рисовала, когда я была здесь последний раз. Это позволяет создать ту сложную многослойность, в которой все это выписано. Сикстинская капелла наоборот – художник создает свое грандиозное произведение прямо на полу резиденции…

Я никогда не видела ничего подобного – а ведь здесь, в этом месте, было множество произведений искусства. Маленькие фрагменты того, что, вероятно, было другими картинами – те, которые БШХ раскидали по комнате, – похожи на звезды из созвездия, и от каждого веет тем же ощущением замещения реальности, которое я чувствовала, глядя на эмергентов на экране. Словно мне удалось посмотреть на фрагменты изменения тональности, которые каким-то образом перескочили с нот в реальную жизнь. Это кажется невозможным, потому что я знаю, что они просто нарисованы, но они пульсируют жизнью, как будто сами стали частями какой-то кровеносной системы, которая теперь, когда ты подключила их к общей картине, оживляет сам водопад.

Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось в каком-то крошечном пузырьке безвременья, где я просто плавала бы над водопадом и смотрела, как ты рисуешь, потому что это завораживает, расслабляет и вдохновляет одновременно.

Широким жестом распыляя спрей, ты выписываешь у основания водопада бурлящую пену. Я слежу за точными движениями твоего запястья. Появляются слова: «ПРИВЕТ, РИАННА». Но всего пара быстрых жестов, и они включаются в картину и исчезают в пене.

Не думаю, что ты и сама можешь понять, насколько это грандиозно – человеческое общение после восьми лет бестелесной изоляции. Для обычного, живого человека вскользь брошенное приветствие может показаться чем-то поверхностным, но это все очень относительно. Для меня этот привет больше похож на глубокую гормональную связь, возникающую в детском летнем лагере. Как будто эти отношения были предопределены и реальность просто ждала, когда два нужных человека окажутся в нужное время в нужном месте.

Я смотрю на тебя сверху вниз, Бетси, так что все, что я могу видеть, это лишь твой затылок – растрепанные волосы, редкое мелькание кожи на шее. Твое лицо скрыто от меня. Руки движутся очень быстро. В каждом мазке кисти чувствуется необузданная радость. Освобождение. Я вспоминаю о Гриффине, рассказавшем тебе о свободе. И, несмотря на то что им двигал личный интерес, несмотря на то что он просто нес собачью чушь, должна сказать, что сейчас, в моем присутствии, ты определенно свободна.

Сейчас ты кажешься по-настоящему живой. Как будто каждым движением