по крайней мере вокально, подбором. Но изучение теории этого было похоже на обратную разработку того, что, как я уже знала, и так жило внутри меня. Тень – за неимением лучшего наименования – точно так же исходит от водопада. Она резонирует, словно гидролокатор улавливает импульсы, отражаемые от предметов, которые известны каждому – от воды, камней, деревьев, – но при этом словно бы выпячивает грудь и гордо позволяет взглянуть на них по иному.

– Второй предвестник, – говорит Гриффин. – Я, блядь, не могу в это поверить.

– «Эмергенты, рожденные в воскресших водопадах». – Хелена явно кого-то цитирует. По моему несуществующему телу бегут мурашки.

Множественное число – эмергенты – обретает смысл мгновением позже, когда от вершины водопада поднимается еще больше этих созданий.

Глаза Бельмонтов прикованы к экрану, и они безмолвно созерцают это умопомрачительное зрелище с минуту, не меньше.

– Я их представлял совсем иными, – наконец говорит Гриффин. – На эскизах отца они более…

– …схематичны, – подсказывает Хелена.

– Ну… – Гриффин всегда защищает этого (весьма) древнего старца, – он же в действительности их никогда не видел, мог только экстраполировать.

Даже при большом увеличении эмергенты выглядят потрясающе красиво. Сейчас их по меньшей мере дюжина. Это странные колышущиеся формы, колеблющиеся в едином гармоничном движении над головокружительной пропастью. Изначально казалось, что они словно были вырваны, перенесены сюда извне, но теперь, когда я уже затерялась в их жутких глубинах, создается ощущение, что это остальной мир стал иным, а эмергенты остались такими же, как были всегда. Каждый из них представляет собой небольшое искажение природы, которое почему-то выглядит более естественным, чем сама природа. Первый, тот, что возник из воды, словно бы и сам состоит из нее. Один и вовсе похищает свое существование у деревьев – из тех мелких клочков реальности, из которых сотворены сосны, однако реальность эта столь перекручена, что они еще могут называться деревьями, но уже мало что имеют общего с вечнозелеными растениями у подножия утесов. Есть что-то вневременное в том, как они поглощают свое окружение и изменяют его – как будто они существуют уже столь долго, что все, что нас окружает – вся наша гребаная реальность, – это нечто более текучее, чем мы думаем.

А еще у них есть зубы. Яркие, блестящие, как бритвы. Они находятся в глубине какого-то заменяющего рот провала. Внутри складки из украденного цвета и света.

– Боже милостивый!.. – шепчет Хелена.

– Его здесь нет, – отвечает Гриффин.

Он пока еще иступленно хватается за возникшее в душе благоговейное изумление. А ее версия необходимости всего этого начинает скукоживаться, стоит ей увидеть эти острые как бритва зубы. Сморщенные пасти эмергентов шевелятся и влажно блестят. Острые бритвы зубов лежат рядами, как у акул. И теперь я вижу ужасную асимметрию их «лиц». Одна половина, одно полушарие, обвисает и расползается, как масло, налитое в воду, в то время как другое полушарие остается округлым, похожим на человеческое. Эта асимметрия сохраняется по всему их «телу» – и у меня в голове бьется лишь одна мысль: как вообще такая тварь может шевелиться? Они все кажутся такими несбалансированными, плохо спроектированными – и все же каким-то образом их движения плавны и элегантны.

Хелена отхлебывает из бокала. Ее рука дрожит. Она на мгновение отводит взгляд от экрана, на ее лице резко проносится целый вихрь эмоций. Я пытаюсь уследить за ее мыслями. Вероятно, она пытается очистить свой разум, отвлечься от вида эмергентов. Мгновение спустя ее тело вновь напрягается. Она осушает бокал и снова смотрит на экран. Битва проиграна.

Она что-то тихо бормочет.

– Что ты говоришь? – уточняет Гриффин. Он все так же собран.

– Они неправильные, – говорит она.

Гриффин смеется:

– Я думал, смесь, которую ты поглощаешь, должна служить для расширения сознания. Открой третий глаз, Хелена. И подколи его зубочистками, чтобы не закрывался.

Она моргает. Открывает рот. Снова закрывает. Я перебираю в голове воспоминания за восемь лет, и нет, я не могу припомнить ни одного мгновения, чтобы Хелена Бельмонт была столь косноязычной.

– Это все сделали мы? – спрашивает она. И спрашивает – насколько я могу судить – вполне серьезно.

Гриффин недоверчиво ухмыляется:

– Если ты так уж хочешь порассуждать на эту тему – все сделали Ларкины. Но да, Хелена, мы более или менее к этому причастны. Ты, кажется, нервничаешь, хочешь что-то обсудить?

– Рожденные из воскресших водопадов. – Ее голос становится мягким и приятным, все звучащие в нем острые грани словно стерлись. Она наклоняется к большому экрану, поднимая голову под неудобным углом, чтобы посмотреть на эмергентов.

– Неужели тебя замучила совесть? Мы работали над этим целые столетия. Водопады, эмергенты, конь, а затем и Бог Петли. Это не должно стать для тебя сюрпризом.

– Чего еще они хотят? – мечтательно спрашивает она.

– Что значит «чего еще»? Откуда, черт возьми, мне знать? Они все служат единой цели.

– И что потом?

Гриффин раздражен.

– Нет никакого «и что потом». Есть только это. – Он указывает на экран. – Что вообще с тобой случилось? Завари какой-нибудь напиток. Сделай кофе.

Хелена качает головой:

– Ты это слышишь?

Гриффин прислушивается:

– Убери этот шум, Брандт.

Гамли возится со своим контроллером. Грохочущий звук водопада понемногу удаляется. Когда он стихает примерно наполовину, то становится различимым и иной, скрытый ранее звук.

Рыдания. Тоскливый хор из завываний. Звук вполне человеческий, но все же безумно чуждый своей диссонирующей гармонией низких регистров. Головы эмергентов не двигаются – рыдают вовсе не они, – но этот ужасный унылый вопль издают именно их пасти.

Гамли снижает грохот водопада до нуля.

Я отступаю от динамиков, прижимаясь к вогнутой стене. Эти твари настолько точно имитируют человеческую тоску, что от этого встают дыбом волоски на моих несуществующих руках. А еще этот вой звучит непрерывно – в этом гудении нет ни одной паузы, служащей для того, чтобы сделать вдох. Это просто постоянный набор накладывающихся друг на друга нот, льющихся из складок-ртов. Сейчас я безумно благодарна, что меня и этот хор разделяет множество барьеров – здесь и цифровой маршрут от микрофонов и динамиков дрона, и менее ощутимый переход между миром зрения и звука и моим миром невидимого застоя. Я даже представить не могу, каково это – оказаться рядом с существом, издающим столь странный, непрерывный, диссонирующий звук.

Гамли кажется невозмутимым. (Новая мысль – и все-таки, какая у него личная жизнь? Может быть, он идет домой и занимается самобичеванием, как тот альбинос в «Коде да Винчи», или бьет себя палкой по голеням, как Бен Аффлек в «Расплате», и да, я часто смотрю, как Бельмонты смотрят кино.) А вот Хелена начинает