раз, Ларк начинает различать в задумке Аши какой-то шаблон. Облачный покров рассеивается, утреннее солнце прорывается сквозь туман, разбрасывая лучи по холодному металлу «Бессоницы» и розовым мышцам «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Раздвоенные копыта украшают гроб ребенка. Мясо, вырезанное из различных частей туши, расположено вокруг скульптуры в странном равновесии. Это скорее напоминает украшение рождественской елки, чем лепку скульптуры, хотя, если учесть, что сам он творением не занимался, это нельзя называть ни тем, ни другим. Он превратился в безмозглый винтик в механизме этих безмолвных гимнов. Даже Аша, которая взяла на себя ответственность за всю операцию, просто интерпретирует Псалтирь.

Он держит бедренную кость. Разорванная плоть висит, как изодранный боевой стяг. Аша смотрит на него с презрением. Шум водопада – отдаленное бормотание. На вершине Хребта царит молчание, искусственно созданный вакуум тишины – кажется, что даже воздух здесь умер.

«Бессонница» украшена потрохами, увенчана кусками сырого мяса, окрашена кровью. И в самом создании этой скульптуры – но никак не в ее результате – чувствуется некое подобострастие. Если «Бессонница» была настоящей скульптурой, то «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса» – это всего лишь процесс, инсталляция, логическое обоснование которой еще нужно подыскать. И обоснованием этого стала возникшая сейчас иерархия. Сделав из него мальчика на побегушках, Аша превратила собственное отчаяние в некий краткий триумф – несмотря на то что сама Аша сейчас всего лишь жалкий червь, находящийся в плену у многовековой Псалтири, до неузнаваемости исказившей ее жизнь, она по-прежнему на одну ступень выше Ларка – человека, выполняющего приказы червя.

Ставшего дохлым псом.

Они оба – темные инструменты странной и ужасной инструкции, записанной в Псалтири.

Аша лишь указывает пальцем, больше не разговаривая с ним. Он ставит бедренную кость с куском плоти вертикально, заставляя ее удерживаться на месте с помощью огнетушителя и каркаса кровати, и невольно восхищается гениальностью своей спутницы. Он понимает, что изначально был слишком категоричен. Свободно и быстро играя с материалом при создании «Бессонницы», он и помыслить не мог о том, что она может быть встроена во всеобъемлющую схему, оказаться метавовлеченной в следующий безмолвный гимн. Он никогда особо не увлекался перформансами. Но Аша хорошо разбирается в концептуальном и, что более важно, прекрасно чувствует тот невидимый переломный момент, когда чисто концептуальное становится весьма монетизируемым – а на это даже в ее кругу общения способны очень немногие. Ведь реально – это просто магия. Превращение некой претенциозности в семизначную цифру.

А потому она просто идеальна для этой работы.

Он заставляет себя продолжить нить рассуждений: Крупп – гений, что вообще ей позвонил. Ларк отпускает бедренную кость, и она, окруженная неровным комком плоти, торчит вертикально вверх, в самом центре скульптуры. Краем глаза он замечает хрупкую коленку со свежими ссадинами и тупо гадает, чья она – Би или Лили. Как будто это сейчас имеет значение… Блевать уже просто нечем, мышцы болят от рвоты.

– Займись головой, – презрительно говорит она. По ту сторону пропасти лучи солнца играют на струях водопада. Он уже разворачивается, чтобы идти обратно к пикапу, когда звук вновь долетает с запада и бьет ему прямо в мозг.

Расколотый на мелкие призмы, он вновь вспоминает о

лице Бетси, покрытом

крошечными порезами, и говорит себе, что он почти у цели, что он почти закончил. Но когда он подходит к пикапу и заглядывает в кабину…

черт!..

там пусто.

Круппа нет. Пока Ларк устанавливал на место бедренную кость, Крупп, должно быть, проснулся и куда-то убежал.

Он кружится на месте, оглядывая лес. Никого. Решив, что сможет разобраться с этим через мгновение, он осторожно, стараясь не поскользнуться на месиве из крови и обрывков плоти, забирается в кузов пикапа. Лежащая рядом с вещмешком голова ждет его, распахнув огромные прелестные глаза.

Ларк замирает. Раньше он не замечал тяжести своего сердца. Сейчас, разбитое, оно ощущается как тысяча фунтов свинца у него в груди. Усталость, как шум водопада, как напряженное состояние бытия, настигает его, и кажется, что он сейчас просто рухнет на землю. Просто закончи все это, – говорит он себе. Ларк берет голову двумя руками и старается не смотреть в глаза, но они притягивают его взгляд, как пение сирен. Бледно-голубые радужки, длинные нежные ресницы. Влажное мерцание этих очей никак не сочетается с высунутым языком, спутанным мехом, торчащей из целого фонтана костей, перебитых циркулярной пилой, трубкой спинного мозга. И смотреть на все это так же тяжело, как чувствовать комок свинца, застрявший в груди на месте сердца.

Аша смотрит в небо. Там, над пропастью, завис беспилотник. И то, как бесстрастно, даже скучающе он выглядит, пробуждает в душе у Ларка ярость. Он с трудом сдерживается, чтобы не швырнуть голову в этот крошечный коптер. Аша переводит взгляд на Ларка.

– Сосредоточься, – говорит она. – Ты знаешь, что дальше делать.

– Расскажи мне.

Она захлопывает Псалтирь.

– Ты и сам знаешь.

Он отступает на шаг и окидывает взглядом свое творение. Не как два безмолвных гимна, а как единую скульптуру. Он очищает разум, представляет, как проходит из внутреннего двора к себе в студию. Даруя ему свободу при окончании создания «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», Аша позволяет ему вновь стать самим собой. А он, чувствуя себя совершенно потерянным, пытается понять, как же долго он ей подчинялся.

Всю жизнь?

Скульптура, кажется, вытянулась по направлению к водопаду, даже куски коровьей туши теперь стремятся прямо к обрыву.

Беспилотник опускается чуть ниже, рассматривая получившееся.

В душе Ларка вспыхивает ярость Пропавшего года, и он вскидывает коровью голову на руках.

– Вы это хотите увидеть? – выкрикивает он дрону. Сейчас, перепачканный кровью с ног до головы, он словно знакомит Гамли, его работодателей да и всех, кто сидит в том огромном подземном кинотеатре, с этой головой. – Так посмотрите внимательно!

Ты сделал это.

– Ларк… – шепчет Аша.

Зрение туманится алым. Бросив последний взгляд на беспилотник, представив, что через окуляр он может заглянуть прямо в глаза тем, кто находится на другом конце камеры, он взбирается на основание скульптуры и опускает голову в центр, прямо на сковороду. Мясистый шлепок – и во все стороны летит зеленоватая жидкость, похожая на содержимое брюшка омара. – Нравится? – рявкает он дрону. – Хорошо разглядели?

Беспилотник пикирует вниз, разглядывая скульптуру. Он так близко, что его можно рукой достать, но Ларк вместо этого впивается взглядом в его объектив.

– Чтоб ты дерьмом подавился, Гамли!

Коровья голова бесстрастно озирает

все это своими прелестными глазами.

Водопад становится все мощнее,

то, что раньше было жалкой струйкой, уже превратилось в огромные ниспадающие каскады,

полностью