И он забирался на водонапорную башню, бегал голышом после чаепития в «Плазе», двинул ногой в лицо мужчине возле паба «Максорлис»…

Теперь его охватывает паралич.

Неужели это все происходит на самом деле? Как это вообще может быть?

– Нет, нет, нет, нет, нет. – Крупп исступленно бьет кулаком по борту пикапа, и каждое «нет» сопровождается металлическим лязгом. – Ты просто посмотри на это, чувак, – стонет он.

– Нет, – говорит Ларк. Это все неправда.

– Блядь, посмотри на это. Посмотри, что она натворила.

– Это не ее вина, – шепчет Ларк.

– Гребаная сука! – кричит Крупп, повернувшись к окошку, ведущему в салон.

Ларк словно бы покидает собственное тело и плывет назад над темными полями фермы Хаверчаков, а где-то далеко внизу время течет в обратном направлении. Вот пикап съезжает с коровьей туши, и животное поднимается, шатается, стоит. Сам собой восстанавливается забор. Форестер запрыгивает обратно в кровать. Ларк, доброжелательным духом, меняющим течение последних двух дней, пролетает над Уоффорд-Фоллс. Вот сама собой разбирается скульптура на Хребте. Водопад течет вверх и возвращается в ничто. Отец все так же молча продолжает рисовать. Мародер ест и спит. Ларк скользит в горы, мчится по трассе 212 обратно к каменному дому. Проносится сквозь черепицу и проскальзывает в собственное тело, оказавшись в роскошном кожаном кресле среди паров дорогого односолодового виски. Он вдыхает жизнь в эту бессильную фантазию о прошедшем дне, и тот, Другой Ларк вскакивает с кресла и, разбив стакан, вонзает осколок в шею Гамли. Мужчина захлебывается кровью, так и не подав нужного сигнала. Бетси умирает. Но Джейми-Линн жива. Форестер жив. Лили и Би идут в школу. Салли возвращается домой с лекарством от кашля. Крупп остается все тем же Круппом, а отец все так же молча продолжает рисовать. Дороги в Уоффорд-Фоллсе ведут туда, куда им положено вести. Аша остается на севере штата – там, где ей самое место.

В кармане жужжит телефон, и его дух возвращается обратно с гор в тело. Прибывает в настоящее. Во все то, что и происходит на самом деле.

Экран мобильника треснул, но телефон все еще работает. Ларк открывает последнее сообщение.

Крупп, выкрикивая непристойности в адрес Аши, колотит кулаком по стеклу, разделяющему багажник и салон, – а женщина все так же, не шевелясь и не убирая руки с руля, сидит как статуя.

На фотографии – лицо Бетси. Лицо, покрытое крошечными царапинами – не крупнее порезов, возникающих при неловком бритье. Маленькими, набухающими алым полосами, которые болят только первое мгновение, а потом просто забываются. Глаза широко распахнуты и полны слез. У ножа, приставленного на последней фотографии к самому ее глазу, должно быть, невероятно острый кончик. Он думает о линчи, смерти от тысячи ножей. Затем думает о словах Аши, о том, что она говорила о последней фотографии: фальшивка, обман. Фотошоп. Манипуляция. Но разве он может сейчас пытаться разоблачить их блеф, играть жизнью Бетси, как фишкой в покере?

Дрожащими руками он набирает ответ: «ОСТАНОВИСЬ. ХВАТИТ, Я СОБИРАЮ МАТЕРИАЛ, РАБОТАЮ ТАК БЫСТРО, КАК ТОЛЬКО МОГУ».

Он убирает телефон в карман. Крупп все так же колотит по стеклу, Ларк расстегивает огромную холщовую сумку с инструментами и достает аккумуляторную циркулярную пилу. Снимает пластиковую защелку с предохранителя, нажимает на спуск, проверяя заряд. Мотор жужжит, диск начинает вращаться. И, похоже, даже в этой темноте можно разглядеть его отблеск – потому что Крупп поворачивается к нему, забыв, что только что кидался на окно.

– Что ты делаешь?

– То, за чем мы пришли, – откликается Ларк. Он потрясен тем, насколько уверенно звучит его голос, хотя внутри все переворачивается, а в голове бушует буря. Ради Бетси.

– Нет, – говорит Крупп, это скорее мольба, чем приказ.

Но все же он даже не шевелится, чтобы остановить друга, и Ларк спрыгивает с кузова. Включает пилу, подойдя вплотную к горе окрашенной в алый цвет отблеском задних фар говядины, и принимается за работу. На то, чтобы расчленить всю эту груду, нарезать ее на куски, которые можно уложить в багажник, уходит полчаса. Ему никто не помогает. Никто не останавливает. С человеческими останками он старается поступать как можно деликатнее – оттаскивает то, что осталось от Джейми-Линн как можно дальше от коровьей туши. Наткнувшись на изящную ручку с ногтями, выкрашенными в желтый цвет, он небрежно отбрасывает ее в сторону, будто это просто субпродукты, возвращается к работе, и мгновение спустя к горлу подкатывает комок рвоты.

Последней он берет голову. Прелестные глаза закрыты.

18

Рассвет встретил их разрушениями и странным чувством, будто на Хребте что-то сломалось. Чтобы добраться сюда, потребовалось не меньше часа. А может, и все два. Время стало столь же эластичным, как и извилистые дороги. Чтобы проехать куда нужно, им пришлось вернуться назад, сделать петлю, преодолев охваченный пожарами Уоффорд-Фоллс. «Крупп и сыновья» не пострадали, но в соседнем магазине разбито стекло. Сидевший за рулем, забрызганный кровью Ларк просто поражен странным движением языков пламени, застрявших в окнах магазина вейпов. Поражен тем, как ненатурально пламя застряло на огромном расстоянии от того, что именно должно было гореть. Жители без дела слонялись меж домами, заблудившись на улицах, по которым ходили десятилетиями. Конь с фермы Джейми-Линн галопом пересек рынок, направившись то ли к бейсбольным полям, то ли к предгорьям за ними. Дети разглядывали свои отражения в зеркальном стекле. Кто-то вынес лампы из антикварного магазина и расставил их вдоль тротуара. Аша молча смотрела в окно на творящийся вокруг хаос, а Крупп вновь переформатировывался.

«Бессонница» застыла на вершине Хребта в своем безумном великолепии, и Ларк вдруг остро ощущает синдром самозванца, которого он не испытывал с тех пор, как была продана «Цитадель». Он паркует пикап на опушке у сосен и рассматривает скульптуру, пытаясь вспомнить, как она выглядела, когда они были здесь прошлый раз. Как давно это было? Кто его знает?

Ларк изучает, как именно соединился меж собой весь материал скульптуры. Кирпичи, воск, радиатор, гвозди, клавиши пишущей машинки. Части детского гроба. Он вспоминает тематическую связь всего, что было здесь использовано: недуги и лекарства. Постель для усталых.

Небо светлеет, разбрасывая яркие вспышки, похожие на пляшущих в водопаде пескарей. Свет отражается и от «Бессонницы», порождая преломление, которое лишь усиливает мысль, что он не имеет ничего общего с тем, что из себя представляет скульптура сейчас. Он не Бетси. Его работы не пронизаны невозможным. Дар принадлежит лишь ей одной. И все же скульптура, безусловно, эволюционировала.

– Ну, – тянет Аша, – это определенно говорит само за себя.