набок голову, как собака, почуявшая запах. – Он все еще здесь. Ты же не выбросил его в лесу, верно?

Ларк пытается уловить длину волны, на которой работает мозг Круппа. Он принюхивается, пытаясь окончательно удостовериться, что эта изменившаяся банка все тянет к приятелю свои невидимые щупальца. Слова и чувства, фонетические и образные, заполняют его мозг.

– Парни! – окликает их из пикапа Аша, чуть сбавляя скорость.

– Я знаю, что он где-то здесь, – говорит Крупп. – Он впивается в меня, как зажимы для сосков!

– Крупп, давай просто оставим все как есть! – пытается уговорить он приятеля и слышит в ответ мерзкий, насмешливый, режущий слух рев:

– Не указывай мне, что делать!

Ларк краем глаза выискивает ружье: оно прижато к сумке с инструментами. Сумка с логотипом «Нью-Йорк Джайентс», в которую засунута обернутая полотенцем изменившаяся банка, находится на другом конце кузова.

– Парни! – Аша резко тормозит: похоже, сама она никогда в багажнике F-150 не каталась, иначе знала бы, что надо, наоборот, убрать ногу с педали тормоза, а не резко бить по ней. Крупп падает сверху на рюкзак, а Ларк врезается грудной клеткой в заднюю часть кабины.

Двигатель поет в каком-то диссонансном тандеме с непонятным шумом. Ларк вспоминает о Шостаковиче, о звучащей в его музыке дуэли между разными инструментами, об игривых и тяжеловесных, механических и органических – самых разнообразных звуках, которые вообще не должны между собой сочетаться и которые все же каким-то образом создают истинную гармонию.

– Возможно, пора воспользоваться ружьем, – размеренно говорит Аша, тщательно выговаривая каждое слово.

Ларк встает в кузове пикапа, выглядывая поверх кабины. Сначала он чувствует облегчение – они нашли вышедшую на выпас корову. В поле зрения медленно вплывает животное с округлым брюхом, делает несколько шагов и замирает. Непонятный шум, звучащий вокруг, превращается в пронзительный вой, почтовым голубем разносящийся над полями. Крупп встает рядом.

Перед ними классическая черно-белая корова, словно сошедшая с картонных упаковок с молоком. Создание пялится вдаль глупыми, непонимающими глазами. Искривившийся горбатый хребет напоминает спину морского чудовища со старой морской карты. Корова поворачивает голову и безучастно смотрит на пикап. Раньше коровьи уши казались Ларку чем-то забавным – эти широкие, слишком сильно выступающие лопухи, подчеркивающие крошечную головку на массивном, похожем на луковицу теле, превращают корову в мультяшку из дурацкого британского комикса.

– Что у нее с глазами? – спрашивает Крупп.

– Не знаю. – Теперь в них вглядывается уже и Ларк, вспоминая коровьи глаза, которые он препарировал на уроке биологии в десятом классе – Крупп, объяснив это этическим неприятием подобных занятий, все прогулял, сбежав из школы, отправившись есть бигмак. Обычно у коровы темные, молочного цвета глаза с большими круглыми зрачками. У этой же – маленькие, миндалевидные, цвета спелого ореха. А еще они ярко сверкают в свете фар. В какой-то степени это даже красиво.

Ларк приседает на корточки и поднимает с пола ружье, которое Крупп зарядил еще у дома его отца. Он ставит локоть на кабину пикапа и целится в бочкообразное тело. Брюхо коровы – прекрасная мишень. Он наверняка в нее попадет. Но будет ли этот выстрел смертельным? Получить пулю в живот – один из худших и наиболее болезненных способов умереть. А у коров четыре желудка![21] Ларк ведь не хочет мучить несчастного зверя, он просто хочет оборвать его жизнь. Так что, вероятно, лучше стрелять в голову. Но самая большая проблема в том, что раньше он никогда не стрелял в живое существо. И вот сейчас, держа палец на спусковой скобе, он задается вопросом: а убивал ли Дэмиен Херст когда-нибудь кого-нибудь лично?

Ладно, пора действовать.

Ларк берет себя в руки. Прицеливается. Все ради Бетси.

Шум, точнее пронзительный вой, усиливается, словно у самого уха звенит надоедливый комар. Кажется, что этот звук раздается прямо от коровы, но пасть ее закрыта. А звук все распространяется. Он течет ручьями, словно затекая прямо в уши. Красивые глаза коровы медленно моргают, длинные ресницы ненадолго смыкаются, затем расходятся.

Аша начинает кричать. Крупп отшатывается, отворачивается. Только Ларк, все так же неподвижно застыв, смотрит перед собой, не в силах отвести взгляд – он видит что скрывает эта корова собственным телом. На ее крупе странные наросты – точнее, не наросты, не раковые опухоли, да и не опухоли вовсе.

– Убей ее! – кричит Аша.

– О нет… – шепчет Крупп.

Из бока коровы выступает маленький изящный локоть. Он тычется изнутри в коровий бок, не прорывая черно-белую шкуру, а словно растягивая ее – пятна растут и вытягиваются. (Красивые глаза моргают.) То, что могло быть предплечьем, снова прячется под коровьей шкурой, а затем из-под нее выдавливается крошечная ручка. В лунном свете блестят выкрашенные ярко-желтым лаком ногти. Выпячивания расползаются все дальше по боку коровы, выступая неопрятными бугорками плоти. То тут, то там появляются и исчезают торчащие пальцы. Некоторые чуть сгибаются, словно приглашая повесить на них пальто. Вот чей-то гладкий лоб. Вот – ссадины на поцарапанном колене.

Ты сделал это.

Шум усиливается, все сильнее приникая к ушам Ларка. Рядом с задней ногой коровы виднеется щель, которая может быть ртом.

– Ларк, – шепчет Крупп.

Ларк и сам не понимает, что за мольба звучит в его голосе. Пристрели ее. Не смей стрелять.

Это воистину мерзко.

Это Лили и Би.

Это не они. Больше не они.

Мы можем спасти их. Им может быть больно.

Они ушли.

Ларк сглатывает. Берет себя в руки. Прицеливается в бок корове. (Прекрасные глаза моргают.) Его решимость крепнет. Он сам виноват во всей этой мерзости. Они пришли сюда именно за этим. И если он сможет избавить эту тварь (этих девочек) от страданий, так будет только лучше.

Он убирает палец с предохранителя, касаясь спускового крючка. Слева мелькает какое-то смазанное пятно. От неожиданности он едва не стреляет, но в последний миг успевает удержаться. В отблеск фар врывается Джейми-Линн. Ничуть не смущенная самой невозможностью и искаженностью животного, она бросается к мясистому, раздутому животу и пытается заключить его в какое-то подобие объятий. Она и сама издает все тот же пронзительный то ли шум, то ли вопль, изо всех сил пытаясь хоть как-то обхватить корову руками, с неистовым отчаянием скользя руками по ободранному колену, торчащему локтю, ногтям с облезлым лаком. Корова стоит совершенно неподвижно.

Ларку кажется, что внутри у него идет странная борьба, что ему приходится заставлять себя жить – да и просто стоять ровно, – когда внутри все превратилось в сплошной комок льда. А еще у него совсем нет времени.

– Ларк, – вновь повторяет Крупп.

– Уйди… – пытается сказать Ларк,