Ждал он два часа сорок минут и за это время выучил комнату наизусть, как выучивают всё, на что смотрят долго и без дела: трещину на подоконнике, четыре стула вдоль стены, из которых один стоял чуть косо, и то, что секретарь за столом ни разу не поднял головы больше, чем на секунду.

Обстановки он потом вспомнить не мог. Помнил тетрадь, часы на стене и то, что было тепло — теплее, чем во всех помещениях, где он находился с июня прошлого года.

Ждали и другие: за это время в комнате перебывало семеро, и четверо из них вошли в дверь, а трое ушли, так и не войдя, и по тому, как они уходили, ничего нельзя было понять, потому что уходили все одинаково.

Все два часа сорок минут он занимался одним.

Он решал, что делать с тем, чего у него нет.

Готовиться в обычном смысле было не к чему: материалов брать не велели, а всё, что он мог бы сказать по своей части, он уже сказал второго февраля четверым людям, которые слушали час сорок.

Задача была новая только по обстановке, а по существу — та самая, над которой он бился с июня. У него спросят, что будет дальше. Ответ, которого от него ждут, — это дата, направление и исход, поданные так, как он подавал их в сорок первом и сорок втором, потому что тогда он их знал.

Теперь он их не знал.

Он проверил себя за минувший месяц трижды и трижды получил одно и то же: память даёт направление и не даёт числа. То, что случилось за эту зиму, случилось не в те сроки, какие он помнил, и часть из этого он сдвинул сам, а часть сдвинулась без него, и обратно уже ничего не собрать.

Соврать было можно, и это он тоже продумал до конца, потому что не продумать было бы глупостью.

Соврать значило назвать срок и место наугад, опираясь на то, что он помнил про войну, которой больше нет. Сорок процентов, что сойдётся. Может быть, пятьдесят.

Если сойдётся — ему поверят ещё раз и спросят снова, и в следующий раз он соврёт опять, уже обязанный.

Если не сойдётся — под это будут поставлены армии.

Он попробовал прикинуть, сколько это в людях, и не сумел: величина была не той природы, какие он умел считать, и это само по себе было ответом.

Оставалось третье, и третье было не героическим решением, а рабочим выводом, к которому его подвели собственные же семь месяцев.

Всякий раз, когда он подавал наверх непромеренное, оно оборачивалось либо ничем, либо чужой бедой. Всякий раз, когда он писал «данных нет», это принимали и это работало. Другого опыта у него не было, и полагаться в кремлёвской комнате на какой-то иной опыт, кроме своего, было бы глупостью особого рода — той, что кажется смелостью.

Он вспомнил дорогу в двенадцать вёрст, на которой стояли брошенные машины, и то, что немцы пришли на неё по расписанию, которое кто-то у них тоже держал в голове и не проверял, — и подумал, что человек, который держит расписание в голове и не проверяет его, рано или поздно приходит по нему туда, где его ждут.

В девятнадцать сорок его позвали.

* * *

Комната была больше первой и темнее, чем он ожидал: горели две лампы, окна были зашторены.

Пахло табаком, и не папиросным. За шторой, слева, тикало, и тиканье это было единственным звуком, пока никто не говорил.

Кроме хозяина кабинета в ней было двое, и обоих он не знал, и никто их не назвал.

Ему не предложили сесть, и он остался стоять. Ковёр был толстый, и от него сапоги делались бесшумными; от этой бесшумности он переступил дважды, проверяя под собой пол.

Первые полторы минуты его не спрашивали ни о чём: читали то, что лежало на столе, и лежало там немного — несколько листов, и он узнал свои по расположению колонок.

Потом спросили.

— Мера брошенного. Это ваше?

— Так точно.

— Кто считал?

— Четверо. Фамилии в описи.

Пауза была длинная, и он выдержал её, не добавив ни слова.

За паузу он успел разглядеть только руки того, кто спрашивал: они лежали на бумаге и за всё время не переменили положения ни разу.

— Летом сорок первого вы дали срок и направление. Осенью сорок второго — фланги. — Голос был негромкий и без выражения, и вопрос из этого ещё не следовал. — Что будет летом сорок третьего?

Вот и всё, подумал Воронин.

— Не знаю, — сказал он.

В комнате стало тихо, и тишина эта была не такая, какую он слышал за войну. Она была деловая: люди ждали продолжения фразы.

Продолжения не было. Он сказал ровно то, что имел в виду, и остановился.

— Совсем не знаете?

— Даты и исхода — не знаю. Могу изложить, что знаю, и чем это будет отличаться от того, что я подавал раньше.

Один из двоих, стоявших у стола, подал голос впервые.

— Товарищ майор. Вы понимаете, что летом сорок первого вы знали, а сейчас — нет?

— Понимаю.

— Как это объясняется?

— Тем, что в сорок первом я исходил из общей картины, а картина эта держалась, покуда ход событий её не переменил. Дальше объяснить не могу.

— Не можете или не хотите?

— Не могу.

Ответил он ровно и глаз не отвёл, и на этом его перестали спрашивать об источнике — как выяснилось потом, в последний раз за войну.

— Изложите.

Он изложил.

Он сказал, что раньше подавал утверждения, а сейчас подаст условия.

Фронт после зимы будет иметь форму, и в этой форме найдётся место, выгодное наступающему и невыгодное обороняющемуся. Место это противник выберет сам и выберет по тем же правилам, по каким выбирал в сорок первом и сорок втором: они у него не переменились ни разу.

Если такое место найдётся, готовиться к удару по нему станут долго — дольше, чем в прошлом году: подвижных соединений у них меньше, а собирать их приходится дальше.

Признаков будет четыре, и все четыре проверяемы наперёд. Перевозки по железным дорогам на одном направлении при спаде на прочих. Накопление горючего в узлах. Появление штабных радиосетей там, где их не было. Ремонтное имущество, идущее следом за машинами, а не вместе с ними.

Каждый из четырёх мерится