присутствовать и дали час, и час этот он потратил не на то, на что потратил бы летом.

Он не спрашивал ни про соединения, ни про фамилии, ни про планы. Он спрашивал про порядок.

Когда вам последний раз выдавали горючее по норме. Когда последний раз приходила почта. Кто у вас в последние две недели решал, что бросить.

Первый ответил: горючее по норме — в ноябре.

Второй: почта — двенадцатого декабря, и больше ни разу.

Третий на вопрос о том, кто решал, что бросить, ответил не сразу и ответил так, что переводчик переспросил.

Он сказал: никто не решал. Бросали те, у кого сломалось.

Воронин записал это дословно и подчеркнул.

За полгода он выучил простую вещь: армия держится не храбростью и не численностью, а тем, что в ней кто-то решает, что бросить. Пока решают наверху — это отход. Как только решать начинает тот, у кого сломалось, — это уже не отход, и называется оно по-другому.

Четвёртый, самый молодой, спросил в конце сам.

Он спросил, правда ли, что в городе всё кончено.

Ему не ответили, потому что отвечающий не знал, и потому, что двадцать второго января этого ещё не знал никто из тех, кто сидел в той избе.

* * *

Двадцать шестого пришла первая бумага.

Не сводка. Оперативное сообщение. Три строки. Из тех, что рассылают вниз для сведения.

Группировка в городе рассечена.

Часть в этот час работала на дороге. Бумагу прочли вечером, при коптилке, вслух: читал Кондратьев, слушали все.

Никто не сказал ничего.

Потом Дед достал кисет.

— Ну, — сказал он. — Значит, скоро.

Двадцать седьмого весь день считали.

В полдень по дороге прошла колонна.

Пленные. Своим ходом. Впереди двое конвойных, сзади четверо.

Шли долго. Часа полтора.

Воронин смотрел от четвёртой версты и не сосчитал: сбился на второй сотне и бросил.

Шли не строем и не толпой. Шли так, как идут люди, которым сказали идти.

Многие в тряпье поверх шинелей. Многие в бабьих платках под пилотками.

Никто не смотрел по сторонам. Ни один.

Это он видел уже во второй раз за январь и оба раза не нашёл, что записать.

Двадцать восьмого днём Костров поймал чужую немецкую станцию.

Ловил не по заданию, от скуки, на трофейной машине с уцелевшей рацией. Поймал немецкую волну. По волне шла музыка, и музыка была не та, какую там ставили обычно.

Он позвал Озерову.

Она послушала минуты три и сказала:

— Траурная.

— По ком?

— Не сказано. Сказано будет позже.

Она сняла наушники и добавила то, чего он не спрашивал.

— Такое ставят, когда уже всё, а объявлять ещё не решили как.

Вечером двадцать восьмого пришла вторая бумага, и в ней стояло то, чего ждали с двадцать шестого.

Сопротивление в городе прекращено. Командующий и штаб взяты в плен.

Ни цифр, ни имён. Их не было и позже. Те, что пошли по рукам через неделю, разошлись втрое, и Воронин ни одной не поверил и ни одной не записал.

Часть слушала стоя.

Потом сели и стали есть, потому что было время еды.

Радости не вышло.

За год они выучились отмечать в бумаге потери, расход, промеры и невернувшихся. Для «кончилось» графы не завели.

Костров в этот вечер вышел и не вернулся до ночи.

Воронин нашёл его через час, за подводами, на ветру.

Тот стоял и ничего не делал. Не курил, не смотрел ни на что.

— Идите в тепло, сержант.

— Сейчас.

Постояли молча.

— Я туда не поеду, — сказал Костров.

— Никто и не посылает.

— Я не про приказ. — Он помолчал. — Я туда сам не поеду. Мать в Заволжье, я ей напишу. А в город не поеду.

— Почему?

Он ответил не сразу — так отвечают на то, что додумали давно.

— Пока он был у них, он был мой. А теперь его будут поднимать, и я приеду и увижу, что моего там нет. Пусть лучше стоит, как стоял.

Воронин не стал ни спорить, ни утешать: ни на то, ни на другое у него не было ни права, ни слов.

Он сказал единственное, что имел право сказать.

— Ваш кабель на подводе. Тот, с дороги.

— Знаю.

— Он вам ещё пригодится.

Костров кивнул и пошёл в тепло.

Гридин сказал единственное, что было сказано при всех.

— Я думал, будет громче.

Громче не было.

Была дорога в двенадцать вёрст. Четвёртые сутки счёта. Мороз. И сорок одна версия того, что там произошло, из которых сорок были враньём, а одна, возможно, нет.

Двадцать девятого Воронин дописал меру.

Четыреста семнадцать единиц. Шестьдесят одна разукомплектована своими. Триста пятьдесят шесть — нет.

Из опроса четверых: горючее по норме кончилось в ноябре, почта в декабре, решать, что бросить, к январю стало некому.

Ниже он приписал вывод, и это был первый вывод, который он позволил себе с сентября.

«Соотношение брошенного в порядке и брошенного без приказа — один к шести. Полагаю это пригодной мерой состояния отходящих войск и предлагаю вести такой счёт впредь, как ведут счёт трофеям».

Он перечитал, подумал и слово «предлагаю» вычёркивать не стал.

Рогов приехал за мерой в тот же вечер и прочёл её при нём.

На соотношении один к шести он остановился и спросил, чем оно подтверждено, и Воронин ответил: четырьмя листами описи, четырьмя сутками счёта и четырьмя фамилиями.

Рогов кивнул и убрал листы в папку.

— Это возьмут, — сказал он. — И возьмут быстро. Такого ещё никто не подавал.

— Это не моё. Это счёт.

— Счёт ваш. — Он снял пенсне и подержал его за дужку. — Этого я вам не говорил.

— Я не слышал.

— Я ещё и не сказал, — ответил Рогов.

* * *

Тридцатого он начал сдавать часть, потому что первого надлежало быть в Москве, а до Москвы двое суток, если повезёт с бортом, и трое, если не повезёт.

Сдавал Кондратьеву, и тот принял без единого вопроса о том, надолго ли и вернётся ли: это было в его характере, и это же было тем единственным, что делало такую передачу вообще возможной.

Сдавали не имущество — имущества у части было на две подводы, и опись его заняла пол-листа.

Сдавали то, чего ни в одной описи не бывает.

Форму донесения, в которой каждая цифра стоит с фамилией и часом. Правило двух точек