переставал быть его противником и становился одним из тех, кто стреляет, когда видит.

Ни лица, ни имени, ни звания — и, судя по всему, не будет.

Он сложил лист и убрал его в сумку, к трём прежним бумагам.

Их стало четыре, и это была первая из четырёх, которая не прибавляла, а убавляла.

Вечером он сидел с Озеровой над сводкой и дважды собирался сказать.

Сказать было нечего: ни имени, ни лица, ни причины, — только то, что четыре месяца по нему не стреляли по чьему-то письменному распоряжению, а с конца декабря будут стрелять по общим правилам.

Он представил, как это прозвучит вслух, и понял, что вслух это прозвучит либо как жалоба, либо как хвастовство, а третьего способа сказать такое он не знал.

Он не сказал.

Уговор, который она поставила в августе, связывал обоих поровну, и это был тот редкий случай, когда он был этому рад.

И тут же, в ту же минуту, вспомнил её декабрьское условие — то, что было не просьбой, — и понял, что эти два уговора между собой не сходятся и что рано или поздно ему придётся выбрать, какой из них он нарушит.

Девятнадцатого он написал последнее донесение этого района — сводное, за пятнадцать суток.

Оно вышло короче всех, какие он писал с сентября, и почти целиком состояло из чисел, добытых в лунках и за насыпью: лёд по трём переправам, пропуск по двум дорогам, счёт за трое суток, отсутствие бокового охранения, и в самом низу — то, что он не мог не записать, потому что записывал всякую свою ошибку с июля: «в ночь на двенадцатое счёт вёлся по звуку, точность ниже дневной».

Он перечитал сводку и подумал, что за семь месяцев не научился ничему, кроме этого: писать то, что промерено, и отмечать то, что не промерено.

Мысль показалась ему бедной, и он не стал её развивать, а потом, уже засыпая, сообразил, что за эти же семь месяцев ровно на этом одном умении часть уцелела дважды, а он сам — трижды.

Двадцатого пришло предписание, и в нём было сказано явиться к первому февраля в Москву с материалами за ноябрь — январь.

Он прочёл и в этот раз не стал гадать, слушать его будут или спрашивать.

Он стал собирать материалы.

Глава 26

«Кольцо сжимается»

Задачу на последнюю декаду января Рогов сформулировал одной фразой.

— Нужна настоящая мера.

— Какая мера вам нужна?

— Того, что тут произошло. Наверху про это будут писать, а писать пока не из чего: сводки есть, а меры нет.

— В каких единицах мерить?

— Вот это и решайте. Вы за полгода ничего, кроме этого, и не делали.

Предмет для меры уже лежал перед ними.

Дорога отхода лежала на двенадцать вёрст и стояла третью неделю. Трофейные команды работали на ней с семнадцатого и к двадцатому дошли до третьей версты.

Считать по ним было нельзя: они считали по-своему, по номенклатуре, и в их ведомостях тягач без прицепа и прицеп без тягача шли двумя разными строками, а одна и та же машина, растащенная на части, — тремя.

Воронин завёл свою форму и завёл её из того же, из чего заводил всё.

Не «что брошено», а «в каком состоянии брошено».

Три графы. Исправное. Повреждённое. Разукомплектованное своими.

Третья графа была та, ради которой всё затевалось.

Машина, из которой сняли замок или прицел, брошена по приказу и в порядке. Машина, из которой не сняли ничего, брошена без приказа.

Соотношение этих двух чисел и было мерой.

Считали пять суток, вчетвером, по версте на человека в день.

Работа выходила не та, к какой они привыкли, и тяжелее привычной.

В степи и в городе считали чужое издали, в бинокль или по следу. Здесь считали в упор и руками: открыть, посмотреть, снять рукавицу, потрогать замок, записать.

Мороз стоял под тридцать. Металл брал за пальцы. Рукавицу снимали на счёт до десяти и надевали обратно.

Савчук на второй день завёл порядок: на каждую единицу — мелом номер по борту, чтобы не считать одну дважды, потому что растащенную машину со стороны узнать нельзя.

Номера писали мелом, взятым там же, в брошенном штабном ящике. Мела хватило на всё.

В кузовах и кабинах лежало то, что не увозят и не бросают, а оставляют: письма, фотографические карточки, бритвенные приборы, детские варежки не по размеру.

Этого они не касались вовсе. Тут Воронин не заводил ни графы, ни правила: правило было одно и не писаное — своё не трогай, чужого личного не трогай, всё прочее считай.

На четвёртый день Савчук нашёл машину, к которой вернулись.

Она стояла в стороне от дороги, носом в сугроб, и с виду ничем не отличалась от остальных: штабная легковая, заднее стекло выбито, переднее цело, одна дверца открыта. На правом борту уже стоял их меловой номер — триста двенадцать.

Савчук номер не ставил.

— Чей? — спросил он.

Кондратьев сверился с листами. Триста двенадцать была записана вчера Гридиным: исправна, горючего нет, специальное имущество снято не было.

— Мой, — отозвался Гридин. — А что?

Савчук потёр цифру рукавицей. Под мелом проступила широкая размазанная полоса. Кто-то стирал номер и написал заново, повторяя очертания не точно: у двойки нижний хвост ушёл выше.

— Ты два раза писал?

— Только один человек там был.

В машине лежал новый снег, нанесённый через разбитое окно. На снегу у заднего сиденья было чистое прямоугольное место, будто там недавно стоял ящик. Вчера Гридин ящика не запомнил. Он запомнил только пустую кобуру на спинке и карту без угла в дверном кармане.

Карту теперь вынули.

Под машиной обнаружились свежие крошки земли. Земля на морозе сама не сыплется. Кто-то лёг под днище и работал там железом.

Кондратьев нашёл лючок за задним мостом. Лючок был заперт, края поцарапаны. Замок пытались открыть и не смогли.

— Трофейщики, — предположил Гридин.

— Трофейщик мел восстановит? — спросил Савчук.

— Чтобы не спросили.

— А карту зачем взял?

— Затем же, зачем все берут карты.

Объяснение было простое и потому годилось. На дороге ходили десятки своих: сборщики оружия, ремонтники, связисты, случайные водители, люди из соседних частей. Любой мог увидеть машину, полезть за инструментом и уйти, не найдя.

Воронин осмотрел снег вокруг.

Следы своих сапог лежали поверх всего и ничего не доказывали. Но один след уходил не