к дороге и не к трофейной стоянке, а в поле, к балке. Каблук был узкий, носок плоский. След появлялся там, где ветер сдул верхний снег, и снова пропадал.

— Кто вчера последний был здесь?

— Я, — ответил Гридин. — До темноты.

— Машина стояла так?

— Точно в таком же положении.

— Как стояла задняя дверь?

— Левая закрыта, правая открыта.

Теперь открыты были обе.

Воронин поднял Гридина на подножку и заставил восстановить вчерашний осмотр по порядку: открыл правую, заглянул, проверил рычаг, снял рукавицу, потрогал замок зажигания, написал номер. Под машину не лазил. Заднюю дверь не открывал — она была закрыта и изнутри ничего не виднелось.

Значит, чистого прямоугольника вчера могло не быть: ящик стоял, а Гридин его не увидел. Ночью ящик забрали. Лючок открыть не смогли.

— Что в лючке? — спросил Савчук.

— Если бы знали, уже открыли бы.

Кондратьев обошёл машину и нашёл на снегу две серые крупинки. Табак. Не махорка Деда и не крошка из русской папиросы — длинная ровная резка, светлая.

— Чужие, — заключил Кондратьев.

— Или наш трофейный, — ответил Воронин.

Из двух точек подтверждения опять не было.

Он мог передать машину трофейщикам и закончить этим: их задачей был счёт, не ловля людей в собственном тылу. Но человек, который пришёл ночью, не забрал кобуру, не снял исправный замок и не тронул личное. Он взял карту, ящик и пытался открыть один определённый лючок.

Значит, человек знал, что ищет.

— Номер не поправлять, — приказал Воронин. — Двери оставить. Вокруг больше не ходить.

— Скрытый караул поставим?

— Увидит караул — не придёт.

— А если он всё-таки придёт?

— Один раз уже пришёл.

В балке в полуверсте нашли зимовку: две ямы под кустами, выстланные соломой, пустая жестянка и место от маленького костра, засыпанное снегом. Людей не было. По остаткам пищи определить число не вышло: одна банка и три хлебные корки могли принадлежать одному, а могли четырём.

От зимовки следы уходили дальше, в сторону ещё не разобранного хвоста дороги. Там за бугром лежали брошенные обозы и несколько деревень, дважды переходивших из рук в руки. Искать вслепую означало поднять тех, кто мог вернуться к машине сам.

Воронин послал Кострова к Рогову с запиской в четыре строки и просьбой никого на дорогу до утра не высылать. Ответ пришёл к вечеру: «Задача не ваша. Наблюдать. При появлении брать по возможности. Машину не вскрывать».

Последняя строка была важнее остальных. Если открыть лючок, человек увидит и не подойдёт. Если не открыть, придётся ждать, не зная, за чем он идёт.

Наблюдение поставили в три стороны.

Савчук лёг в кузов опрокинутой машины в сорока шагах. Гридин — у дороги, между двумя орудийными передками. Кондратьев с Ворониным заняли яму под насыпью. Костров остался с рацией за бугром и должен был вызвать группу Рогова одним условным словом.

Условное слово выбрала Озерова, когда проверяла связь.

— «Мел», — выбрала Озерова.

— Почему условием будет мел?

— Потому что у вас весь день только про него.

Слово не означало ничего для любого, кто услышит, и означало всё для них. Костров принял его без ошибки с первого раза.

До полуночи не пришёл никто.

Мороз спустился ниже. Металл у лица начал отдавать холодом ещё до касания. Воронин лежал на плащ-палатке, подложив под грудь доску, и каждые полчаса Кондратьев бесшумно переворачивал песочные часы на пятнадцать минут — немецкие, взятые в штабном ящике вместе с мелом. Время они всё равно проверяли по своим часам. Песочные нужны были, чтобы шевелить рукой по порядку, а не тогда, когда уже не чувствуешь пальцев.

В час двадцать Гридин подал один короткий свет из-под полы.

По тёмной дороге шли трое.

Не со стороны зимовки. С запада, от хвоста брошенной колонны. Шли без фонаря, вдоль машин, останавливались у каждой третьей или четвёртой. Один сверял номера на бортах. Второй нёс короткий лом. Третий держался сзади и смотрел не на машины, а по сторонам.

У триста двенадцатой остановились сразу.

Человек с ломом лёг под днище. Второй открыл заднюю дверь, нащупал прямоугольное место и выругался. Ящика там не было — забрали накануне они сами или кто-то четвёртый, и это Воронин до сих пор не знал.

Третий остался у капота.

Разговаривали по-немецки, коротко. Воронин различил только числа: три, двенадцать, восемнадцать. Номер машины в чужом порядке мог быть другим, и потому числа ничего не давали.

Лом вошёл в щель лючка.

Замок под ломом хрустнул.

Человек вытащил плоскую жестяную кассету, обёрнутую промасленной тканью. Кассета была размером с две сложенные тетради. Он передал её второму.

Значит, пришли за ней.

Брать следовало сейчас: предмет в руках, трое на месте, четверо своих вокруг. Но Кондратьев не шевельнулся, и Воронин тоже. Третий человек продолжал смотреть в поле. Если начать с него, двое уйдут за машину. Если начать с двоих, третий уйдёт в темноту и, возможно, приведёт остальных.

Воронин ждал, что они сделают после.

Второй развернул кассету и проверил пломбу. Пломба была цела. Он сунул кассету под шинель.

Первый полез обратно под машину.

Достал ещё один предмет — кожаный пакет, тонкий, без пломбы. Его открыл на месте. Внутри лежали сложенные листы. Он поднёс один почти к лицу, прочёл две строки и отдал второму.

Третий у капота вдруг повернул голову к Савчуку.

Никакого звука не было. Потом Воронин понял: с борта машины от мороза осыпался кусок мела. Упал в снег почти беззвучно, но белая цифра стала короче, и человек заметил изменение там, где минуту назад смотрел.

Человек у капота поднял оружие.

Савчук выстрелил первым.

Человек упал за капот. Тот, кто держал бумаги, бросился под машину. Второй с кассетой побежал в поле.

Кондратьев ударил по нему из автомата коротко, по ногам. Не попал или попал — человек не упал, только качнулся и сменил направление.

Воронин вышел из ямы и крикнул лечь.

По-немецки он знал нужное слово. Человек под машиной понял и выстрелил на голос. Пуля ударила в край насыпи. Воронин лёг обратно.

Савчук второй раз не стрелял: капот закрывал лежащего, а под машиной были видны только сапоги того, кто ушёл с бумагами.

Гридин от дороги дал очередь поверх поля. Бегущий с кассетой упал. Потом поднялся на колено и бросил кассету от себя, словно она мешала сдаться. Руки поднял не сразу — сперва отстегнул ремень и положил оружие в