помнил, и нашёл разницу: столько-то суток. Теперь память не давала числа. Бумаги давали другое. Они не говорили, сколько времени он выиграл для войны. Они говорили, сколько времени потерял противник после его донесения.

Первое чужое распоряжение дошло за сутки.

Второе распоряжение — тоже за сутки.

Третье, после закрытия дороги, шло до отдельных получателей двое суток.

Четвёртое не дошло вовсе.

Между исправной системой и распадом лежало меньше четырёх дней.

Эти четыре дня можно было предъявить.

— Копии мне, — сказал Воронин.

— Оригиналы уйдут наверх.

— Мне копии. С переводом, часами и расписками.

— Копии вам нужны для меры?

— Для следующего раза.

— Какого следующего?

— Когда скажут, что счёт ничего не решает.

Рогов посмотрел на него поверх пенсне и впервые за всё время улыбнулся. Не широко и не весело — только признал ответ.

Копии сделали ночью. Костров переписывал цифры, Озерова проверяла группы, переводчик сидел рядом. Каждый лист прошёл в две руки. Каждое неразборчивое место так и пометили: неразборчиво. Ничего не восстанавливали по смыслу.

Савчук пришёл под утро и спросил, что было в кассете.

— В кассете были только расписки.

— И за расписками трое полезли обратно?

— За тем, чтобы потом доказать, что приказ отдали вовремя.

— А не отдали?

— Отдали. Он поздно дошёл.

Савчук подумал.

— Так это хуже.

— Для кого?

— Для того, кто получил. Если приказа нет — сам решаешь. Если он пришёл после того, как дорогу закрыли, — всё равно виноват, что не сделал.

Воронин встретил его взгляд. Савчук стоял у стола мокрый по колено, с мелом на рукаве и понимал чужую штабную бумагу лучше, чем понимал осенью собственную балку.

— Вот это в донесение не пойдёт, — сказал Воронин.

— Почему?

— Потому что верно, а подтвердить нечем.

Савчук коротко хмыкнул.

— Значит, выучился.

Днём привезли группу Рогова, которая проверяла зимовку. Нашли ещё две пустые кассеты, сожжённые бумаги и тело одного из тех, кто не дошёл. Пятого человека не было. Возможно, ушёл. Возможно, лежал под снегом дальше. Воронин не вписал его ни в одну графу: не найденное не считается найденным.

Раненый фельдфебель умер к вечеру. Савчук узнал об этом и замолчал на весь день. Он стрелял, потому что человек поднял оружие и увидел его; в этом не было ни ошибки, ни выбора. Но до сих пор Савчук считал людей издали — проходящих, отставших, лежащих на повозках. Теперь один человек лежал в их избе с наволочкой под ключицей и умер в той же мере, которую они добывали.

Воронин не сказал ему, что всё сделано правильно. Правильность не отменяла веса, а сказать так значило бы потребовать, чтобы Савчук веса не чувствовал.

Он дал ему следующую версту одному.

Савчук работал до темноты и принёс лист без единой пустой графы. Внизу, после последнего номера, приписал: машина триста двенадцать — исправна, горючего нет, специальное имущество изъято противником после оставления, один комплект документов получен.

Воронин зачеркнул «противником» и написал: «возвратившейся группой противника».

Не вся армия вернулась за одной кассетой. Вернулись трое.

Из четырёхсот с лишним единиц, прошедших через их счёт, разукомплектованными своими оказались шестьдесят одна.

Остальные бросили как есть.

После кассеты Воронин разделил опись ещё раз — не по типу машин, а по месту на дороге.

На первых двух верстах, ближе к западному выходу, из каждой третьей единицы успели снять необходимое. На следующих трёх — из каждой восьмой. Дальше попадались целые десятки без единого снятого замка, без вынутого прицела, с документами в дверях и инструментом под сиденьем.

Распад шёл по дороге навстречу приказу.

Там, куда приказ о снятии специального имущества дошёл первым, его ещё выполняли. Там, куда он пришёл пятнадцатого или не пришёл вовсе, бросали всё. Те же даты лежали теперь не только в кассете: они проступали в железе, верста за верстой.

Кондратьев проверил выборку отдельно, на каждой десятой машине, не глядя в первый лист. Соотношение изменилось, но порядок сохранился.

— Значит, можно писать? — спросил он.

— Можно писать, что доля падает к востоку.

— А что приказ шёл с запада?

— Это из кассеты.

— А что одно связано с другим?

— Это вывод. Его и подпишу.

Он написал впервые не только общую меру, но и направление её изменения: организованность оставления убывает по ходу дороги с запада на восток; убыль совпадает с задержкой расписок по распоряжениям тринадцатого — пятнадцатого января.

Ни слова «разгром». Ни слова «паника». Оба слова были удобны и ничего не мерили.

Вместо них стояли пять верстовых долей и четыре часа получения.

Это добавило к работе ещё день. Никто не возразил. После триста двенадцатой машина перестала быть просто машиной: каждая могла оказаться последней точкой, где приказ ещё действовал, или первой, где его уже не было.

Двадцать первого пришла разнарядка на представления.

Она пришла в общем порядке, вниз по инстанции, вместе с формой бланка, и в ней стояло: представить к наградам за операции ноября — января, срок — двадцать восьмое.

Воронин просидел над этой бумагой дольше, чем над любой другой за месяц.

Форма бланка требовала описания подвига. Графа так и называлась.

Ни одного подвига в его понимании этого слова за три месяца в части не совершили.

Считали составы. Мерили лёд. Лежали за насыпью двое суток. Держали ключ на четыре минуты дольше, чем следовало.

Он написал девять представлений и в каждом описал ровно то, что было сделано, теми же словами, какими писал донесения, — с датами, числами и указанием, чем подтверждено.

На Лыкова он написал последним и писал дольше всех, потому что в этой графе надо было изложить то, за что человеку оторвало ногу, а изложить это по форме выходило либо коротко и неверно, либо длинно и не по форме.

Он написал коротко и верно: остался на ключе для завершения передачи по решению командира и с собственного письменного согласия; передача отработана полностью; получил тяжёлое ранение.

Про сутки, которые из этого вышли, он не написал: сутки были не его и подтвердить их он не мог.

На Дегтярёва писать было нельзя — не числится, а не убит, — и он всё равно написал, отдельным листом и не по форме, и приложил к разнарядке с припиской, что оформление оставляет на усмотрение вышестоящих.

Пленных штабных офицеров привезли двадцать второго — четверых, из разных хозяйств, и допрашивали их не они.

Воронину дали