и последующие сутки, организуя и сплачивая разрозненные силы, имевшиеся в их распоряжении. Более того, Рохо повезло: в ночь на 7 ноября был захвачен танк националистов, где был найден подробный оперативный план Варелы[822]. Похоже, что вместе с нерешительным правительством Ларго Кабальеро, из города ушла и атмосфера пессимизма, а близость франкистских войск как рукой сняла политические междуусобицы[823].

Готовившимся в тишине улиц столицы отразить атаку защитникам придавали дополнительную отвагу ужасная память о том, что происходило в Бадахосе и Толедо после захвата их африканской армией. Народ был настроен сражаться до конца[824]. Наряду с 5-м полком Коммунистической партии – наиболее организованной и дисциплинированной силой в центральной зоне – большую помощь Миахе в подъеме всего населения Мадрида на отчаянную и героическую защиту оказали 1900 человек из 11-й Интернациональной бригады. Воодушевленные ободряющими шутками Миахи, следуя приказам Рохо, получившим в свое распоряжение план Варелы, жители Мадрида, вооруженные старыми винтовками, не имея достаточно патронов и даже военного обмундирования, остановили националистские войска[825]. Ярким солнечным днем 8 ноября африканская армия пошла в атаку, пытаясь форсировать реку Мансанарес, над которой господствовал расположенный террасами бульвар Пасео-де-Росалес. Но в ходе атаки «африканцы» понесли потери такого масштаба, каких до этого не знали. Майор Антонио Кастехон, самый энергичный командир франкистских колонн, был тяжело ранен. С раздробленным бедром, подавленный тяжелыми потерями среди своих марокканцев, он сказал американскому журналисту Джону Уайтекеру: «Мы организовали это восстание, а теперь потерпели поражение»[826].

Атака Варелы через пригород Каса-де-Кампо захлебнулась к 10 ноября, но оборонявшие этот рубеж бойцы Интернациональной бригады потеряли до трети личного состава. После того как 15 ноября река Мансанарес была все же форсирована, начались уличные бои и рукопашные схватки в районе университета[827]. Чувствуя за спиной родные стены, рабочая милиция дала марокканцам куда более мощный отпор, чем это было на открытых пространствах. Однако после прибытия 12 ноября легиона «Кондор» рабочие кварталы стали подвергаться более ожесточенным, чем раньше, артобстрелам и бомбардировкам, хотя богатые жилые кварталы Баррио-де-Саламанка – мадридского района, где обитали многие участники «пятой колонны», – Франко старался щадить. Немцам не терпелось выяснить действенность своих терроризирующих бомбардировок. Но, произведя в городе массовые разрушения, они не добились военного эффекта[828]. Решив любым путем заставить город сдаться, Франко дал разрешение сбрасывать на него зажигательные бомбы. Тем самым он нарушил данное им обещание не наносить ущерба столице – собранию шедевров искусства. Одному португальскому журналисту он сказал, что скорее разрушит Мадрид, чем оставит его марксистам[829]. Американский посол писал в Вашингтон: «Есть сведения, что бывший король, Альфонс XIII, выразил Франко протест по поводу такой политики. Если это он несет ответственность за разрушения, то причина лежит в том, что Франко пережил унижение, не сумев захватить Мадрид за несколько дней, и позволил своей злости взять верх над рассудком»[830].

До 22 ноября атаки националистов не принесли им успеха[831]. На следующий день Франко вместе со своим начальником штаба полковником Мартином Морено совершил поездку из Саламанки в Леганес, местечко под самым Мадридом. Генералиссимус встретился там с Молой, Саликетом, Варелой и офицерами их штабов. Без подкреплений, которых у Франко просто не было, у него не оставалось другого выхода, как прекратить наступление. И генералиссимус принял это решение в связи с недостатком сил, уязвимостью линий снабжения, а также из-за продолжающейся зарубежной помощи республике[832]. Оргас принял на себя командование войсками Мадридского фронта, Мола – северного. Так Франко потерпел первое серьезное поражение в войне[833]. Однако, вместо того чтобы принять взвешенное военное решение и отвести войска на несколько километров, где их позиции было легче защитить, Франко вновь обнаружил свое упорное нежелание поступиться хотя бы клочком завоеванной территории. В соответствии с этим он приказал Асенсио занять позицию в Университетском городке, чтобы, как Франко представлял себе, укрепить морально-психологическое состояние войск – независимо от цены, которую придется за это заплатить в течение трех последующих месяцев[834].

Франко еще повезло, что силы республиканцев в Мадриде были слишком незначительны, чтобы начать серьезное контрнаступление. Иначе волна покатилась бы в другую сторону. Повергнутые в шок потерями в войсках, Варела и Ягуэ сказали германскому военному советнику в Испании капитану Роланду фон Штрунку в присутствии Джона Уайтекера: «Мы выдохлись. Если красные перейдут в контратаку, то мы не сможем оказать им никакого сопротивления». Капитан Штрунк полностью согласился с ними, убежденный в том, что только германские подкрепления могут спасти Франко от поражения. В разговоре с американским консулом в Севилье капитан фон Штрунк с горечью заметил, что «Франко мог взять Мадрид в один день». Он также сказал, что информировал Франко о необходимости передать военное руководство кампанией немцам, иначе Германия прекратит поставки. Франко это предложение принял[835]. В Париже, Риме, Марокко, в лагерях националистов под Мадридом считали, что если Франко не получит еще больше помощи от Германии и Италии, то движение обречено на провал[836].

Не успели республиканцы как следует поверить в свои силы, закаленные в пламени горящего Мадрида, как потрепанные колонны Франко получили солидную помощь из фашистской Италии. По иронии, всего четыре дня после молчаливого признания Франко – путем вынужденной смены стратегии – своего поражения, как его официально признали Германия и Италия. Почти в идентичных выражениях Берлин и Рим оправдывали свою акцию тем, что Франко контролирует «боґльшую часть испанской территории»[837]. Восемнадцатого ноября Франко, явно взволнованный, появился в Саламанке перед возбужденной толпой, выкрикивающей здравицы в честь Гитлера и Муссолини. В своем выступлении Франко назвал нацистскую Германию и фашистскую Италию «оплотом культуры, цивилизации и христианства в Европе»[838]. В тот же день Гитлер дал инструкции новому германскому поверенному в делах Испании о стоящих перед ним задачах. На это место был выбран отставной генерал Вильгельм Фаупель, бывший в свое время организатором «фрайкорпс»[839], советник при аргентинской и перуанской армиях, директор Иберо-американского института. Этому убежденному нацисту было предписано не влезать в военные вопросы[840]. Тридцатого ноября Фаупель вручил Франко свои верительные грамоты[841].

Радость Франко по поводу демарша фашистских государств, несомненно, поблекла бы, знай он, с каким презрением оценивают итальянцы его действия на фронте. Двадцать пятого ноября Муссолини в беседе с германским послом в Риме Ульрихом фон Хасселем (Hassell) cказал, что националистам не хватает наступательного духа и личной отваги. После переговоров с Франко об итало-испанском договоре о военном и экономическом сотрудничестве Филиппо Анфузо, представитель