должен принимать участия в операции. Эти странные условия существенно уменьшали шансы на успех, но немцев они не остановили. Потом от Франко поступили еще более странные инструкции: в случае успеха операции факт освобождения Хосе Антонио должен храниться в секрете; в случае освобождения ему не следует находиться вместе с фон Кноблохом – главным связующим звеном с фалангистским руководством; его должен будет допросить человек, назначенный самим Франко; его не должны высаживать[778] в националистской зоне без разрешения Франко. Франко сообщил немцам, что есть сомнения в психическом здоровье Примо де Риверы. И операция оказалась сорванной[779].

Следующая попытка освободить Примо де Риверу исходила от Рамона Касаньяса Паланки, руководителя (Jefe) Фаланги в Марокко. Он предложил обменять его на жену и дочерей генерала Миахи, которые содержались в заключении в Мелилье. Франко, по-видимому, не разрешил предоставить участникам переговоров официальных полномочий, хотя позже он согласился, чтобы семья генерала Миахи была обменена на семью карлиста Хоакиґна Бау. Каудильо отказался также разрешить другому фалангисту, Максимиано Гарсиґа Венеро, развернуть международную кампанию за спасение жизни Хосе Антонио[780]. Франко сорвал и старания Хосе Фината, графа де Майалде, друга Хосе Антонио. Майалде был женат на внучке графа де Романонеса и сумел убедить почтенного политика употребить свои контакты с французским правительством и убедить Блюма вступиться перед Мадридом за Примо де Риверу. Франко задержал Романонеса с отъездом во Францию, а там подоспело и объявление смертного приговора[781].

Хосе Антонио Примо де Ривера был расстрелян в тюрьме Аликанте 20 ноября 1936 года. Франко тут же раскрутил пропагандистскую машину, чтобы извлечь максимум выгоды из смерти героя, а в душе радовался, что теперь не надо будет терпеть присутствие этого человека. Известие о казни пришло в штаб-квартиру Франко вскоре после того, как она состоялась[782]. Во всяком случае, 21 ноября об этом написали националистские и французские газеты. Вплоть до 16 ноября 1938 года Франко публично предпочитал демонстрировать, будто не верит, что Хосе Антонио мертв. Пока Франко проводил политические мероприятия, направленные на укрепление своей власти, ему был нужнее «живой» фалангистский лидер. После объявления о его смерти события могли бы развиваться так, что вопрос о новом лидере Фаланги встал бы раньше, чем Франко успел бы укрепить собственные позиции. Временный лидер Фаланги, горячий, но недалекий Мануэль Эдилья (Hedilla), допустил тактическую ошибку, идя на поводу Франко. Первое сообщение о казни совпало с проведением 21 ноября в Саламанке III Национального совета Испанской фаланги и ХОНС – Хунт национально-синдикалистского наступления (JONS – las Juntas de la Ofensiva Nacional Sindicalista), но Эдилья не объявил там о смерти лидера в тщетной, но основанной на многочисленных слухах надежде, что их Хосе Антонио каким-то чудом удалось спастись. А после этого Франко уже имел дело с обезглавленной Фалангой[783].

В отношении Франко к «отсутствующему» Хосе Антонио Примо де Ривере ярко проявился до странности убогий ход его мыслей. В 1937 году он говорил Серрано Суньеру: «Возможно, они передали его русским, а те, возможно, кастрировали его»[784]. Франко использовал культ «отсутствующего» (ausente), чтобы поставить Фалангу под свой контроль. Вся фалангистская символика и аксессуары были употреблены на то, чтобы замаскировать ее быстрое идеологическое разоружение. Некоторые работы Примо де Риверы оказались под негласным запретом, а ставший на его место Эдилья в 1937 году будет брошен в тюрьму и приговорен к смертной казни. Пропаганда представляла Франко в качестве истинного наследника Хосе Антонио, а в сугубо личных беседах каудильо высказывал свое презрение к фалангистскому лидеру. Серрано Суньер однажды убедился, что одной похвалы в адрес Хосе Антонио достаточно, чтобы вывести Франко из себя. Как-то генералиссимус взорвался: «Видишь, вечно носятся с этим мальчишкой, будто он невесть что из себя представлял» (Lo ves, siempre a vueltas con la figura de ese muchacho como cosa extraordinaria). В другой раз Франко с видимым удовольствием сообщил, будто у него есть доказательства того, что Примо де Ривера умер как трус[785].

Возможно, Хосе Антонио пытался каким-то образом предотвратить всеобщую бойню, но остается вопросом, удалось бы ему добиться такой цели в господствовавшей тогда атмосфере истерии? Этот человек был безусловно открыт идее национального примирения, от которой Франко был бесконечно далек не только во время войны, но и в последующие тридцать пять лет. В последние дни своей жизни Хосе Антонио в тюремной камере делал наброски состава и политики правительства «национального согласия», первым актом которого была бы всеобщая амнистия. Его отношение к Франко ясно проявилось в его комментариях по поводу последствий военной победы, которая, как считал Хосе Антонио, будет способствовать только консервации прошлого. Он видел в такой победе триумф «группы генералов с благородными устремлениями», но с угнетающе посредственным «уровнем политического мышления», приверженных «банальным простым истинам», опирающимся «на 1) непримиримый, грубый и неприятный древний карлизм; 2) консервативные классы, продажные, близорукие и трусливые; 3) аграрный и финансовый капитализм».

Бумаги, где Хосе Антонио изложил эти мысли, через военного коменданта Аликанте, полковника Сикардо, были направлены Прьето. Потом лидер социалистов переправил копии двум душеприказчикам Хосе Антонио – Рамо-ну Серрано Суньеру и Раймундо Фернандесу Куэсте – в надежде вызвать разброд среди фалангистских пуристов. Это оказалось политической ошибкой. Поскольку Хосе Антонио был мертв, то значимость Серрано Суньера и Фернандеса Куэсты, как его душеприказчиков, выросла и дала им авторитет, который они использовали в интересах политики Франко[786]. Доведись Хосе Антонио Примо де Ривере попасть в Саламанку, он наверняка стал бы критиком, и влиятельным критиком Франко. Тогда использование генералиссимусом в своих целях Фаланги в качестве готовой политической базы стало бы куда более затруднительным делом[787]. Однако вовсе не следует допускать, что генерал Франко не спровадил бы куда-нибудь и Примо де Риверу, как он это сделал со многими другими.

Совсем другим было отношение Франко к своим родственникам – тут он проявлял живое участие и пренебрегал всеми принципами. Прецедентов такого покровительства в годы Гражданской войны было предостаточно, а после войны под его крылом так называемый «клан Франко» стал весьма преуспевать. Одним из примеров его готовности оказать протекцию своим близким была помощь родственникам Николаса по линии его жены. Всех поразила реабилитация его брата, левого экстремиста Рамона, несмотря на бурное противодействие некоторых важных военных чинов. В сентябре 1936 года Рамон Франко, который был в то время испанским военно-воздушным атташе в Вашингтоне, написал своему другу в Барселону, спрашивая, как его примут в республиканской зоне. Асанья вроде бы сказал их общему знакомому, что «пусть