был, возможно, мастер делать королей, но у него плохо получалось руководить канцелярией. Благодаря своему родству с генералиссимусом и работе бок о бок с ним, в соседнем кабинете, Николас скоро приобрел громадную власть. Своим поведением он куда больше напоминал отца, чем брата, слыл известным бонвиваном, чей богемный и хаотический образ жизни приводил в замешательство всех знавших его. Он вставал в час дня, до трех принимал посетителей, потом исчезал на обед до семи, а там начиналась вечерняя жизнь. Появившись в своем кабинете к полуночи, он мог работать до четырех-пяти утра и часто заставлял посетителей ждать его по семь-восемь часов. Учитывая его отношения с генералиссимусом, мало кто роптал, хотя такая практика особенно бесила немцев[759]. И, несмотря на свою власть и высочайшее покровительство, он ничего или почти ничего не сделал для создания управленческой инфраструктуры.

Но еще более катастрофические последствия имело назначение руководителем службы прессы и пропаганды Миляна Астрая. Возможно, Франко нравилось угодничество Миляна, но деятельность того была контрпродуктивной. Уже через несколько дней после прихода Франко к власти Милян начал восхвалять его как человека, «ниспосланного Богом повести Испанию к освобождению и величию», как человека, «который спас ситуацию во время республиканского восстания в Хаке» и «величайшего стратега века»[760]. Он руководил пресс-службой как казармой, созывая журналистов свистком и инструктируя их как легионеров перед операцией. Франко, похоже, считал Миляна Астрая чем-то вроде талисмана, приносящего удачу, но глупости последнего нанесли делу националистов большой вред[761]. Милян на удивление неудачно подбирал себе помощников. Поскольку после перелета на «Драгон рапиде» между Франко и Луисом Болином установились хорошие отношения, Милян назначил последнего руководить прессой на юге националистской зоны и удостоил его почетного звания капитана Легиона[762]. Болин начал носить военную форму и вовсю использовать ее. Он пытался регулировать информационный поток путем запугивания иностранных журналистов. С подачи Миляна Астрая он постоянно угрожал иностранным журналистам расстрелом. Особенно широкую известность получил случай с заключением за решетку Артура Кёстлера (Arthur Koestler), вызвавший международный скандал, только после которого журналист был освобожден из тюрьмы. Потом вышла в свет книга Кёстлера «Испанский завет», и в итоге Болин впал в немилость[763].

Печатью на севере управлял человек с дурной славой – капитан Гонсало де Агилера, граф Альба-и-Йелтес, бывший кавалерист, большой любитель поло. Его взяли на должность за фанатизм и за прекрасное знание английского, немецкого и французского языков. Капитан Агилера принес больше вреда, чем пользы, своими скандальными высказываниями, которые журналисты очень любили цитировать. Многие из его высказываний были просто выражением мнения офицерства. Как-то перед иностранными корреспондентами он назвал испанские массы – «животными», обосновывая необходимость «убивать, убивать и убивать». Он хвастал перед журналистами, что в день начала Гражданской войны самолично убил шесть своих рабочих – «чтобы показать пример другим». Он объяснял тем, кто имел желание его слушать, что глубинной причиной Гражданской войны стало изобретение канализации: «Раньше отбросы общества уничтожались различными очень полезными болезнями; а теперь все выживают и, конечно, их слишком много». «Если бы у нас не было канализации в Мадриде, Барселоне и Бильбао, все эти красные предводители попередохли бы еще в детстве и теперь не возбуждали бы толпу и не проливали бы добрую испанскую кровь. Когда война закончится, мы уничтожим канализацию. Наилучший контроль за рождаемостью в Испании – это тот, который Бог пожелал нам дать. Канализация – роскошь, которую получат только те, кто этого заслуживает, хозяева Испании, а не рабское быдло»[764]. Он считал, что мужья имеют право пристреливать неверных жен. Сопровождая влиятельную журналистку Вирджинию Каулс (Cowles), Агилера то и дело сбивался на сексуальные темы и отвлекался от них, чтобы произнести нечто вроде: «Хорошие ребята эти немцы, но немного слишком серьезные; такое впечатление, что около них никогда не бывает женщин, но я думаю, они не за этим сюда приехали. Если они перебьют достаточно красных, мы сможем им все простить»[765].

Милян вряд ли подходил на роль человека, который должен представлять «новое государство» Франко внешнему миру, и это стало особенно очевидным 12 октября 1936 года во время празднования в Саламанке годовщины открытия Христофором Колумбом Америки. По-королевски величественная церемония как бы подчеркивала вечность «нового государства». В кафедральном соборе была воздвигнута трибуна для почетных гостей. Франко не присутствовал, но его представляли генерал Варела и донья Кармен. С проповедью выступил доминиканский священник отец Фраиле. Он воздал хвалу Франко за восстановление «духа единой, великой, имперской Испании». Затем торжества продолжились в здании университета под председательством пожизненного ректора (Rector Perpeґtuo), 72-летнего философа и романиста Мигеля де Унамуно. Тот заявил, что председательствует от имени генерала Франко, который занят неотложными делами.

Пошли речи о величии имперского прошлого Испании и о будущем величии. Один из ораторов, Франсиско Малдонадо де Гевара, говорил о Гражданской войне как о борьбе Испании за свои традиционные и вечные ценности против анти-Испании красных, басков и каталонцев и, похоже, разозлил Унамуно, который уже пострадал от «логики террора», пережив аресты и убийства друзей и за неделю до этого посетив Франко в епископском дворце и тщетно просив за нескольких брошенных в тюрьму знакомых[766]. Человеконенавистнический тон речи Малдонадо спровоцировал какого-то легионера выкрикнуть «Да здравствует смерть!» (Viva la muerte) – боевой клич Легиона. Потом вмешался Милян Астрай, троекратно выкрикнув «Испания!» – а в ответ услышав ритуальный ответ националистов: «Единая! Великая! Свободная!» Унамуно осудил необузданное восхваление войны и репрессий. Он сказал, что «гражданская война – война нецивилизованная»[767], что «победить – это не убедить» (vencer no es convencer), что каталонцы и баски не больше антииспанцы, чем присутствующие на церемонии. «Я баск и посвятил всю свою жизнь преподаванию вам испанского языка, которого вы не знаете». В этот момент его перебил рассвирепевший Милян Астрай. Он встал и начал оправдывать мятеж, все больше вводя себя в раж. Унамуно стоял на своем. Он указал, что лозунг «Да здравствует смерть» носит пустой и некрофилический характер. Милян закричал: «Смерть интеллектуалам!» На это Унамуно ответил, что он находится в храме науки и здесь такие слова звучат кощунственно.

В зале поднялся шум. Телохранители Миляна Астрая стали угрожать Унамуно, но тут вмешалась донья Кармен. Проявив разум и немалую смелость, она взяла уважаемого профессора за руку, вывела его из зала и отвезла домой на официальном автомобиле. Двое свидетелей этой сцены утверждали, правда, что Милян Астрай сам велел Унамуно взять жену главы государства и уйти[768]. В Саламанке в то время царила такая атмосфера