возник другой мир – мир на краю сознания, управляемый новыми, до сих пор не известными законами, удивительно похожими на законы ядерной физики. Параллелизм, существующий между ядерной физикой и психологией коллективного бессознательного, не раз оказывался предметом обсуждения между Юнгом и Вольфгангом Паули, лауреатом Нобелевской премии в области физики. Пространственно-временной континуум в физике и коллективное бессознательное можно рассматривать как внешний и внутренний аспекты одной и той же реальности, существующей во множественных формах. (Взаимосвязь между физикой и психологией будет рассмотрена д-ром М.-Л. фон Франц в заключительном очерке настоящей книги.)

Характерной чертой этого единого мира, стоящего как бы на заднем плане мира физики и психики, является то, что его законы, процессы и содержимое невообразимы. Это исключительно важно для понимания искусства нашего времени, поскольку его главным объектом в определенном смысле является невообразимое. Вот почему многое в современном искусстве сделалось «абстрактным». Великие художники XX века стремились сделать видимой «жизнь, таящуюся по ту сторону вещей», и поэтому их произведения представляют собой символическое отображение мира по ту сторону сознания (или по ту сторону сновидений, потому что сновидения достаточно редко бывают беспредметными). Таким образом, они указывают на ту «единую» реальность, «единую» жизнь, которая, судя по всему, лежит в основе физических и психических явлений.

Лишь немногие художники осознали связь между найденными ими творческими формами, с одной стороны, и физикой и психологией – с другой. Кандинский был одним из тех мастеров, кого глубоко взволновали первые открытия современной физики: «По моему мнению, расщепление атома стало крахом всего мира. Вмиг рухнули крепчайшие стены. Все сделалось шатким, непрочным и аморфным. Я бы не удивился, если бы камень расплавился или растаял на моих глазах. Казалось, что законы науки отменены». Следствием такого разочарования стал уход художников из «царства природы», с обжитой «авансцены вещного мира». «Я словно бы увидел, – добавляет Кандинский, – как искусство постепенно освобождается от природы».

Подобное отделение от мира вещей произошло приблизительно в то же самое время и у других художников. Франц Марк писал: «Разве мы не усвоили из тысячелетнего опыта, что вещи прекращают говорить, как только мы подносим к ним зеркало, отражающее их видимую внешность? Внешность всегда имеет плоский вид…» Для Марка цель искусства заключалась в «раскрытии неземной жизни, скрывающейся во всем, в разрушении зеркала жизни, чтобы можно было взглянуть в лицо бытию». Пауль Клее писал: «Такой художник, в отличие от критикующих его реалистов, не придает подобно им столь большого значения естественной видимости вещей. Он не ощущает себя глубоко привязанным к реальности, поскольку не видит ничего творческого в использовании форм, сотворенных природой. Он больше интересуется формообразующими силами, чем готовыми формами». Пит Мондриан обвинял кубизм в том, что тот не довел абстракцию до ее логического конца – «выражения чистой реальности». Это может быть достигнуто только путем «создания чистой формы», независимой от субъективных чувств и идей. «За изменяющимися естественными формами таится неизменная, чистая реальность», – писал он.

Многие художники стремились проникнуть за видимую оболочку вещей в «реальность» их подосновы, то есть вызвать «дух, скрытый в материи», путем преобразования вещей через фантазии, сюрреализм, изображения сновидений, использование случайности и т. д. Художники-абстракционисты, однако, игнорировали вещи. Их картины не содержали никаких опознаваемых конкретных предметов; они представляли, по словам Мондриана, просто «чистую форму».

Однако следует иметь в виду, что этих художников интересовало нечто гораздо большее, чем проблема формы или различие между «конкретным» и «абстрактным», предметным и беспредметным. Их целью была суть жизни и вещей, их неизменная и внутренне непоколебимая основа. Искусство в их работах превратилось в мистику.

Дух, в тайну которого все глубже и глубже погружалось искусство, был земным духом, средневековые алхимики называли его Меркурием. Он символизирует то, чему эти художники поклонялись или что искали в природе и вещах, считая, что этот дух скрывается за «видимым естественным обликом». Их мистицизм был чужд христианству, ибо дух Меркурия чужд небесному началу. В действительности, в искусстве прокладывал себе дорогу сумеречный соперник христианства. И здесь мы начинаем понимать истинное историческое и символическое значение «современного искусства». Подобно герметическим движениям Средневековья, его следует понимать как мистику духа земли и, следовательно, как своего рода ответную реакцию нашего времени на христианство.

Ни один художник не почувствовал так ясно эту мистическую подоплеку искусства и так страстно не говорил о ней, как Кандинский. Значение мировых шедевров искусства, к какой бы эпохе они ни относились, определяется, по его мнению, «не в их внешней стороне, а в корне всех основ – в мистическом содержании искусства». Поэтому он говорит: «Глаза художника должны быть направлены к его внутренней жизни, и ухо его всегда должно быть обращено к зову внутренней необходимости… Таков единственный путь, приводящий к выражению мистически необходимого».

Кандинский называл свои картины духовным выражением космической жизни, музыкой сфер, гармонией цвета и форм. «Форма, даже совершенно абстрактная и геометрическая, имеет свое внутреннее звучание, она является духовным существом с качествами, которые идентичны с этой формой». «Воздействие острого угла треугольника на круг производит столь же потрясающий эффект, как и изображение перста Господня, дотрагивающегося до пальца Адама в произведении Ми-келанджело».

В 1914 году Франц Марк писал в книге «Афоризмы»: «Материя – это вещь, которую человек в лучшем случае может терпеть; признавать ее он отказывается. Созерцание мира сделалось проникновением в него. Ни один мистик, как бы высоко он ни воспарял в своем озарении и как бы глубоко ни погружался в пучины своей души, так и не смог достичь совершенства абстракции современного мышления».

Пауль Клее, в известном смысле поэт среди современных художников, говорит: «Миссия художника заключается в возможно более глубоком проникновении к тем скрытым основам сущего, где действуют первичные законы роста. Какой художник не хотел бы погрузиться в созерцание главного органа, управляющего всем движением во времени и в пространстве (будь то мозг или сердце мироздания), в котором зарождаются все функции. В самое чрево природы, в первооснову мироздания, где хранятся невидимые ключи ко всем вещам?.. Наше бьющееся сердце движет нас вниз, все ниже и ниже к первоосновам». То, что встречается нам на этом пути, «следует воспринимать самым серьезным образом, если это адекватно передано соответствующими художественными средствами», потому что, добавляет Клее, это вопрос не просто воспроизведения увиденного: «художник делает видимым постигнутое тайно». Творчество Клее уходит своими корнями в эту первооснову вещей. «Моей рукой полностью управляют далекие сферы. Разум не участвует в моем творчестве, это что-то другое…» Дух природы и дух бессознательного выступают в нераздельном единстве в его работах. Их магический круг притянул к себе