Вчера пришла ко мне и смирно спросила, не пора ли пересчитать и починить все одеяла перед зимой, и прочистить печные трубы, и развесить занавеси для тепла. Я, конечно, только рада, что дочка взялась вести дом; совсем скоро она станет хозяйкой собственного дома, надеюсь, хорошего, потому что приданое мы за ней даем отменное. Надеюсь, Йэн и Кей в кои-то веки ее слушаются, а если нет, жаловаться ко мне еще никто не прибегал. Да, знаю, нынче я скверная хозяйка и мать и должна бы побольше времени проводить с ними, но все они и весь дом никуда не денутся, когда Томаса уже не станет, — и травы, и одеяла, и постельное белье, и опечаленные дети. Вот тогда я буду с ними и всегда откликнусь на их зов.

Словом, сейчас я передала дом и хозяйство прислуге и детям, а сама держу его исхудалую руку и болтаю о том о сем, позволяя отвечать, когда у него есть силы.

— Помнишь, — говорю, хотя знаю — он никогда ничего не забывает, — помнишь тот плащ, который Гевин соткал, когда Там был совсем малыш, и как Мег сказала мальчику, будто это плащ-невидимка и будто бы соткали его в полночь из шерсти некрещеных ягнят?

— Ну и шуточки, — пробормотал Том. — Хорошо, что Там отправился учиться в аббатство.

— А ты знаешь, что бедняжка тогда завернулся в этот плащ, да так и пролежал полдня на склоне холма и ждал, что к нему подойдет косуля?

Лоб у Томаса разгладился, но сил улыбнуться губами уже не было.

— Да ты что? А я еще прибавил — тем же вечером вошел в комнату, где Там сидел тише мыши, и говорю: «Так ты у нас теперь невидимка?»

— Я удивилась, отчего он так на тебя рассердился.

— И я тоже. Взбрело в голову — вот и сказал, а про косулю знать не знал.

Я сжала руку Тома.

— Он хоть рассердился. У него это всегда хорошо получалось: близнецы — те просто верят, будто ты все знаешь, и ничего не замечают.

— А Меган спорит.

— Если бы нас приводила на Небеса только вера, Меган бы целую вечность копала уголь в аду.

— И ее матушка тоже.

— Скажи на милость, а я-то за что, какие мои грехи?

— Ты спорщица.

— Нет, я не… — тут я рассмеялась, а он, довольный, откинулся на подушку. — По крайней мере, мы тебя не боимся. Помнишь, в тот Ноль ты сказал бедняге Неду: вот сейчас придет твоя разлюбезная, и тут входит жена его брата! Помнишь, Нед тогда и ужинать не остался?

— Что я могу поделать. С годами не видеть и не знать все сложнее и сложнее.

— Неважно, — беспомощно сказала я. Большего знать мне и самой не хотелось. — Главное наше дело нынче осенью, у всей округи, чтоб ты у нас ел, — продолжала я, чтобы его отвлечь. — Охота позабыта, медвежья травля тоже. Вот у нас джем от графини Мар и дичь на суп — с поклоном от Данбара, а Дункан из деревни прислал бочонок своего пива и студень из овечьих копыт.

— Пиво выпейте, — сказал Том, — а студень отдайте первому лудильщику, который забредет в замок и тебе не понравится. А еще лучше — сберегите… вскипятите… и вылейте на головы разбойникам… если нападут.

Я сжала пальцами его запястья, чувствуя, как бешено ускоряется биение крови в жилах.

— Поблагодари их всех от меня, — произнес Том, отдышавшись. — Если дело так пойдет, эти припасы сгодятся на поминки.

— Не по нраву мне твои шутки, — выпалила я. Хватит и того, что час его близится, так незачем над этим подтрунивать.

— Мне тоже, — тихонько отозвался он.

— Том, — начала я, — как думаешь… не пора ли попросить помощи?

— Меня уже навещал личный лекарь короля.

— Нет, я не про такую помощь. Смертные нам уже помогли всем, чем только могли. Но ведь есть еще Иные… Том, когда-то ты был любимцем в Стране эльфов! А об их целительстве ходят легенды…

Одним прикосновением пальцев Томас заставил меня умолкнуть.

— Нет. Скверная это сделка.

— Да! — с горечью воскликнула я. — И священник будет недоволен. Но если это поможет…

— Нет. Не поможет.

От таких препирательств никакой радости. Так я и не выведала: отказался ли он потому, что заглянул в будущее и знал наверняка, или потому, что побоялся посмотреть.

Я перевела дух и заговорила о другом:

— Да, а графиня-то прислала не только джем, она еще и просьбу передала: хочет взять Йэна к себе на службу. Но по мне, он еще слишком юн, а ты что скажешь? Меня сладостями не подкупишь.

— Может, послать его к Рождеству — на несколько недель. В такую пору лишние музыканты не повредят; он оглядится, попробует, что к чему, а потом, если захочешь, вернешь его домой.

— Может, и так. Может, ему и полезно куда-нибудь отправиться в одиночку. Кей — тот взрослеет быстрее. Бедняга Йэн даже не понимает, отчего брат вдруг так заинтересовался девушками.

— Потом поймет.

Я рассказывала Томасу о подарках, но умалчивала о посетителях: к нам в дом потоком шли те, кого грызли вопросы о собственном будущем или будущем страны; приходили и писцы, которые хотели непременно столпиться вокруг смертного ложа Барда и записать его последнее предсказание. Граф даже предложил прислать мне сколько-то своих стражников — если потребуется, отгонять незваных гостей, и с солдатской прямотой прибавил: «Если Бард захочет нам что сказать — скажет». А потом вытащил носовой платок, шумно высморкался и выбранил холодную погоду.

Теперь вот явились двое деревенских и сообщили, что было им видение — видели они двух белых оленей. Ясно было, они от души надеются, что Бард видение истолкует, но спросить напрямик стесняются. Я заверила их, что все передам мужу, и слово сдержу. Жаль ведь не порадовать его такой картинкой: обыкновенное деревенское утро, и вдруг откуда ни возьмись цокают два белых оленя, вернее, олень и олениха, бесстрашно шествуют по главной улице, а все только шарахаются, пока, наконец, олени не скрываются в лесной чаще.

Рассказать — так будто пьяные бредни, и я даже посмеялась (когда посетители ушли), а я нынче редко смеюсь. Они-то решили, будто это какое предзнаменование. Для таких что угодно — предзнаменование, хоть воронья стая, хоть собственный чих. Должно быть, будучи замужем за провидцем из Страны эльфов, я стала недоверчива по части знамений. Надеюсь, Томас хоть повеселится.

Я взяла поднос с бульоном, только что подогретым, и понесла наверх в комнату больного — вместе со свеженькой историей. Дверь была приоткрыта, и, к