сына на прощание. Поспешно вышла из башни Барда и отправилась за пределы Эрсилдуна, чтобы побродить по заснеженным холмам, как делала еще в девушках, в те времена, когда не успела связать себя брачными узами ни с одним мужчиной. Пронизывающий холодный ветер все так же свистел под необъятным куполом неба; колючий кустарник стелился по холмам. Вдалеке я различила отряд Эррола — всадники в своих по-весеннему ярких одеждах тянулись по дороге в Роксброх. Но я шагала все дальше и дальше от города, чтобы забраться в глушь, где нет ни души. Вспугнула косулю, видела горностая, кролика и лису.

Домой я вернулась замерзшая и промокшая. Чего только не насмотрелась на холмах: видела и терновник в ледяных доспехах, и черную ленту ручья, катившего свои воды под серебряной корочкой льда. Руки у меня обветрились и покраснели, а подол позванивал прилипшими льдинками.

Я как раз сушила ноги у очага в будуаре, когда вошел Томас. Не сказав ни слова, наклонился ко мне — помочь. Сквозь холщовое полотенце я чувствовала силу и тепло его рук. В очаге потрескивали дрова. Кудри Томаса щекотали мне колено.

— Отчего ты не сказал мне? — спросила я.

Может, он нарочно прикинулся, будто понял, да не так.

— Я и не знал, что у меня есть еще сынок. Сообразил, лишь когда увидел. А ты — за ужином.

— Но ты чего-то испугался даже после того, как увидел его. А когда вы состязались в пении, ты попытался его унизить…

— Нет. — поспешно сказал Томас. — Не то.

Я лишь хотел удостовериться… много ли он унаследовал от меня.

— Ну, так ты получил ответ на свой вопрос. Доволен, Томас?

Он не проронил ни слова, и я продолжала:

— Неужели ты и вправду считаешь меня такой злюкой и ждал, что я невзлюблю мальчика, которого любишь ты?

Рука его замерла — пальцы крепко сжали мою щиколотку.

— Прошу, не надо, — сказал он совсем тихо, но я расслышала.

— Почему? Что ты от меня скрываешь? — Я испугалась и оттого рассердилась. — Что за тайну? Кого защищаешь? — Я схватила его за волосы. — В чьей постели уродился этот маленький бастард? Кто она, зачавшая его с тобой?

— Разве это важно? — жалобно сказал Томас. — Ее уже нет.

— Важно, потому что я спрашиваю, — в ярости настаивала я. — Разве раньше я задавала тебе вопросы? Хоть раз упрекнула в таком? Томас, целыми днями и ночами я только и делаю, что прикусываю язык — только бы не спросить лишнего, только бы не докучать тебе пустяковыми вопросами. И вот теперь, когда дело и вправду важное, ты молчишь как рыба и не желаешь мне ответить.

— Ты торгуешься? — сердито спросил он. — За каждую сотню вопросов, оставшихся без ответа, хочешь получить один ответ по своему усмотрению? Кто придумал правила этой игры?

— Да никакая это не игра! — воскликнула я.

Неужто для тебя все на свете игра? Так-то ты нас видишь — как фигурки в игре?

— Нет, — сказал он, и ноздри у него побелели от гнева. — Но хотелось бы, чтобы, когда я пожелаю, меня оставили в покое.

— Будет тебе покой, — отрезала я. — Сколько угодно покоя. Спи один, ешь один. Видеть тебя больше не могу.

Он поднялся и вышел. Еще два дня мы не перемолвились и словом, и я по-прежнему невыносимо злилась. Нет, я злилась все сильнее и сильнее: каждый знак пренебрежения, любой пустяк, какой меня когда-либо раздражал, — все падало в эту бездонную копилку обид, за которые я теперь мстила ему своим молчанием. Сначала мне хотелось, чтобы Томас уехал; он ведь нередко отправлялся в путешествия, и время сейчас было самое подходящее; но потом я злорадно решила: хорошо, что он дома, пусть видит, как я не обращаю на него ни малейшего внимания, без единого слова прохожу мимо, не прошу передать соль за столом.

Но до чего я тосковала по нему ночами! Ненавижу одиночество в темноте. В голову лезли всякие мысли — скверные мысли. Я ломала голову, что Том от меня скрывает. На вторую ночь я поняла — любая горькая правда будет лучше всего, что я напридумывала. И чудовище, которое я из него делаю днем, никак не может быть мужчиной, обнимавшим меня по ночам. Поэтому я встала и пошла искать мужа.

Он сидел один в моем будуаре, перебирал струны арфы и напевал «Прекрасную Энни»:

Когда бы стали сыновья мои зайчатами,

Собакой бешеной я догнала бы их,

Когда бы стали сыновья мои крысятами,

Как кошка ловкая поймала бы я их!

Я плотнее стянула на себе клетчатый халат и открыла дверь. Томас поднял на меня взгляд.

— Совсем как в балладе, — сказал он. — Ты надеялась прийти и услышать, как я распеваю признание?

— Нет, — ответила я, — не спится.

— Если хочешь, я уйду, и будуар будет в твоем распоряжении.

— Нет, не хочу.

Он опустил арфу на пол — струны вздохнули.

— Ты все еще сердишься за Хью?

— Я с самого начала не сердилась за Хью, — обиженно сказала я. — Глупо так думать.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? — Томас говорил тихо, будто сам себе. — Ты всегда веришь, будто я не знаю твои мысли — не читаю их, хотя и могу.

— А я не хочу, чтобы ты знал мои мысли, — ответила я. — Не хочу, чтобы видел меня насквозь.

— Будь по-твоему, — откликнулся Томас. — Но я и не пытаюсь. А потому прошу тебя, будь великодушнее и не старайся выведать и мои мысли при помощи магии.

— Да разве я старалась? Я просто хочу, чтобы ты позволил мне спросить… Ах нет, тебе не понять!

— Я не всегда тебя понимаю. Но себя — понимаю. И расспросы действуют на меня именно так.

— Будто тебя опутывают чарами?

— Вроде того.

Я села рядом с ним. Мы оба дрожали. Огонь в очаге, который развел Томас, угасал. Он обнял меня, просунув руку под халат.

— Она была придворной дамой, — сказал он, глядя, как мерцают угольки. — Я так и не узнал, что она понесла от меня, а с Эрролом эта дама обручилась как раз в ту весну, когда мы… были вместе. Она была смекалиста — как только сообразила, в чем дело, с нее сталось бы допустить Эррола к себе еще до свадьбы и потом выдать ребенка за его.

— Она любила тебя?

Он пожал плечами, все так же обнимая меня.

— Вряд ли. Ее влекло ко мне, а меня к ней. Было упоительно, правда, мало радости оказалось бежать из их замка.