И бежал он, конечно, к Мег и Гевину. Я не стала спрашивать, в которое из его появлений то было. Сейчас мне совсем не хотелось это знать.

— Она, кажется, пыталась оповестить меня о Хью, когда я был в Стране эльфов, а она тогда была при смерти. И прислала мне то серебряное кольцо с цыганом. Вот я и решил: самое лучшее — пусть его носит Хью.

Я кивнула.

— Он славный паренек, Томас. Я рада, что теперь мы знаем, кто он — даже если сам он не ведает. Ты еще будешь им гордиться.

— Довольно, — холодно прервал Томас.

Мне захотелось отстраниться, но я не удержа лась.

— Все хорошо. Я правда не против, даю слово.

— Не хочу об этом слышать.

— Ах, Томас, какой ты дурень! — я улыбнулась в темноте и потрепала его по руке, хотя он сидел как каменный. — Шестнадцать лет назад ты поступил как многие молодые. Никто не опозорен, а у тебя теперь чудесный красавец-сынок. Нечего сердиться, что твоя дама предпочла растить графского сына, а не бастарда от менестреля! И к тому же он сам славный менестрель…

— Лучше бы я никогда с ним не встречался, — уронил Томас. — Лучше бы мне вовек о нем не знать.

— Бога ради, Том, но почему?

— Потому что еще не истечет год, как он умрет.

Кровь застыла у меня в жилах.

— Ох, Том, как же так… Нет…

— Нет? — хрипло выдохнул он. — Будто я это подстроил! Будто я способен повернуть провидение вспять! — Он с трудом сглотнул, всхлипнул. — Он заболеет и умрет, предсказал я это или нет.

— Прости, — прошептала я, точно ребенок, опрокинувший кувшин молока.

— Он приехал спросить, плодовита ли Элизабет, подарит ли она ему крепкого наследника — стоит ли на ней жениться. — По лицу Томаса струились слезы. — Я сказал «да». Но сына своего он так и не увидит, и об этом я умолчал.

Я задала свой вопрос, получила ответ, но и то и другое оказалось неожиданным. И все же теперь Томас смог искать утешение в моих объятиях. До того он безуспешно пытался унять свою скорбь в одиночку, но, по крайней мере, снять с его сердца эту тяжесть было мне по силам. Плачет Томас редко; с годами он научился воспринимать все отстраненно, как ему, по-моему, и следует. Но история с Хью и мой гнев застали его врасплох. Я крепко прижала Томаса к себе, и наконец он затих.

Оставался у меня еще один вопрос, который я непременно жаждала задать, потому что и ответ на него ожидала тягостный — и сейчас смогла бы вынести. Ведь, догадывалась я, вряд ли мы когда еще заведем об этом речь, а я знала, что нам обоим необходимо очистить рану до конца. И я тихонько спросила:

— Кто она была — та дама, которая потом вышла за Эррола?

Томас сидел у моих ног, положив голову мне на колени. Он поднял ко мне лицо — такое бледное в полумраке.

— Ты о ней никогда и не слышала. Она умерла, пока я был в Стране эльфов.

Сына он уже оплакал, теперь надо, чтобы оплакал и его мать, подумала я.

— Но все равно расскажи мне.

Он снова уставился на мерцающие уголья.

— Ее звали Лилиас Драммонд. Лилли.

Лилиас… Я тогда была совсем девчонкой и дразнила темнокудрого ухажера, сидя у очага в домике Мег. Уснули все, кроме одной — ее звали Лилиас. Одна из королевской свиты, та, что не уснула под музыку пригожего арфиста, убаюкавшую остальных вышивальщиц. Ну конечно, я помнила, кто такая Лилиас.

— Будет, будет. — сказал он. — Ты ведь знаешь, из смертных женщин я любил только тебя, голубка моя, радость моя, сердце мое.

Но девушку, которую покинули на семь лет, обрекли на холод, тьму, тяжелый труд и молчание — ее не так-то легко было утешить. Где-то глубоко во мне она подняла голову, и я обняла ее, а она горевала и все вспоминала, как тянулся год за годом и как терзалась, думая: вот была бы я как эта Лилиас, как все прочие дамы, с самого начала готовые одарить его своими ласками, — он нипочем бы от меня не ушел. Семь долгих лет я проклинала свою чистоту, упрямый нрав и девчачью радость, которую мне дарили его остроумие и общество. Надо было вести с ним себя как Лилиас; а я была собой — вот и получила за это одиночество, тоску и Джека с хребта.

Не знаю, может, я говорила все это вслух, а может, Томас все-таки прочитал мои мысли; но теперь он прижимал меня к своему мокрому от слез лицу и твердил:

— Да, их было много, много, но ты — единственная из всех, душа моя, единственная…

И тут я заскулила каким-то чужим голосом:

— А твоя эльфийская королева?

Он укачивал меня — и самого себя заодно.

— Господи, Элспет, ты знаешь, как я тобой дорожу. Она не умела плакать, не способна родить дитя… Она как дурацкая лошадка, которую выдумал Там, — ездить на ней он может сколько угодно, только никуда она его не привезет. Мне было там так одиноко! Как тебе здесь.

— Я была так несчастна, — всхлипнула я. — Только Мег, да и та…

— Все позади, все миновало, сердце мое. Я здесь. Элспет, я вернулся, — повторял он снова и снова, и я слушала и верила.

Я отвела его в спальню, и хотя оба мы были истерзаны ночной бурей, точно потерпевшие кораблекрушение, но единая волна блаженства вынесла нас на берег — мы победили горе и отчуждение.

* * *

В ту ночь я зачала близнецов. Что же до наследника, который родился у бедняжки младшего Эррола, то, как и наши Кей и Йэн, он день за днем подрастает в пригожего мальчика. Несколько лет назад мы случайно видели его на ярмарке в Мелроузе — там он стрелял по мишеням. Высокий мальчик, уже почти подросток, брови густые, собой серьезный, голову держит высоко, надменно, но улыбка такая, которая растопит любое женское сердце.

Я не спрашиваю Тома о его будущей судьбе или о судьбе кого-то из детей. Даже сейчас, когда времени на вопросы осталось ничтожно мало, мне меньше всего охота донимать его вопросами. Если он захочет мне сказать что-то важное, скажет; а в остальном, думаю, положится на мое решение, как всегда делал.

Меган наша, чуть что — так в слезы, а поделать с этим ничего не может — такой уж у нее возраст подошел, самый слезливый.