Однажды она в Картерхоу пошла,

Где дивные розы цветут.

Увидела Дженет розу в лесу,

Рукою взяла стебелек,

Как вдруг появился юный Там Лин.

Сказал он: «Не трогай цветок…»

Слушателям стало не по себе — они заерзали, зашептались. «Неподходящая это песня для дома Барда», — сказал кто-то. Мы все знали, что это история о том, как молодого рыцаря Тама Лина спасла юная Дженет из Картерхоу, носившая под сердцем его дитя — и спасла не от кого-нибудь, а от королевы эльфов, поработившей рыцаря своими чарами.

Эльфийского мира чудеснее нет,

Но и страшнее нет —

Ведь платят десятину в ад

Все эльфы раз в семь лет.

«Семь лет», — подумала я, и вот я уже не просто слушаю легенду, которая разворачивается передо мной, я попала внутрь самой истории. Ведь мы с Томасом женаты ровно семь лет. А по истечении семи лет… Меня сковал холод, ледяной холод. Кто этот мальчик? Да, он назвался сыном Эррола, но кто его мать? Откуда она, к какому двору принадлежит?

Те, кто не смотрел на Эррола, уставились на Томаса, гадая, что он предпримет. Бард сидел, не шелохнувшись, и слушал спокойно, точно перед ним обыкновенный менестрель пел обыкновенную песню.

Проскачет всадник на черном коне,

Другой вслед ему на гнедом.

Этих всадников ты пропусти,

Я появлюсь потом.

Я рыцарем был когда-то земным

И славился в этих краях…

И вот тут, когда я перенеслась из зала в далекий лес, погрузилась в песню, когда передо мной как наяву предстали и Дженет, и Там Лин, и эльфийская кавалькада, когда я услышала полночный звон колокольчиков в конской упряжи, тогда-то я поняла: мальчик унаследовал все таланты отца.

Проехал всадник на черном коне,

Затем на гнедом другой,

И только тому, что на белом как снег,

Она сказала: «Постой!»

Музыка полилась более звучно, мелодия стала сложнее и причудливее — к Эрролу присоединился Томас. Они вели песню вдвоем: мальчик пел, а Томас подыгрывал, и басовые аккорды и тройные переборы большой лютни сливались с голосом маленькой и направляли ее. Никогда в жизни я не слышала подобного и уже не услышу.

А потом Томас запел сам.

Эльфийских чар развеялся дым,

И рыцарь вышел нагим,

Тогда укрыла Дженет его

плащом своим дорогим.

«Из рыцарей лучшим был Там Лин, —

Сказала ей королева, —

Как ты посмела забрать его,

Обычная смертная дева!

Если б я знала, Там Лин, что ты

Уйдешь от меня навсегда,

Горячее б вырвала сердце твое

И камень вложила туда…»

Песня закончилась, но музыка все еще звучала. Они играли все ту же мелодию, меняя аккорды и целые фразы, кружа и кружа, уходя от нее все дальше — и вот ее было уже почти не узнать, но суть оставалась прежней. Друг на друга они не глядели — незачем было. Наконец, словно орел, кото рый поднимается на головокружительную высоту, а потом ловит воздушные струи и наконец медленно и величественно планирует вниз, они вернулись к изначальной мелодии, простой и незатейливой. Обе арфы смолкли одновременно.

По одному, по двое гости и наши домашние вставали из-за столов, приглушенно желали друг другу спокойной ночи и расходились спать, — как будто уже прямо здесь, сейчас, погрузились в сновидения. Вот теперь-то Эррол повернулся к Томасу и глянул ему в лицо. Томас все так же сидел за столом, слегка отодвинувшись и держа на коленях большую арфу, но глаз не поднимал. Мальчик посмотрел на него долгим, пристальным взглядом, не понимая, что случилось и что сказать. Он растерял все свои изысканные аристократические выражения, которые вдруг стали ненужными и бессмысленными. Наконец он подошел к нам и протянул арфу.

— Нет, — Томас посмотрел на него словно из дальней дали. — Оставь себе.

— Но я…

— Оставь.

Свою новую арфу Томас небрежно опустил на пол — потом кто-нибудь уберет на место. Он поднялся, пошатываясь, точно от хмеля или изнеможения. Но заметив, что Там уснул, прильнув к спяшей собаке, бережно поднял малыша на руки и стоял, баюкая его, а потом понес в постель.

Так что пожелать гостю спокойной ночи он предоставил мне. Мальчику, по лицу видать, страх как хотелось спросить про Томаса, но он промолчал, вот и хорошо — а то что бы я ему ответила?

Но сейчас магии в Эрроле не осталось и следа — той магии, что нисходит на истинного менестреля; а осталась лишь хрупкость и неуклюжесть, и оцепенелая завороженность музыкой и чарами самого Томаса. Я смотрела на Эррола — он мог быть чьим угодно сыном, обычной земной женщины.

Когда Томас вошел в спальню, я притворилась спящей. Он догадался, что я вовсе не сплю, но бывает притворство, с которым даже Правдивый Томас не спорит. Я не сердилась; может, он и это знал. Я размышляла, отсчитывала туда-сюда. Семь лет назад он вернулся из Страны эльфов. Еще семь лет в земном мире и еще два года до того, как я с ним встретилась. Шестнадцать. Неужели этому мальчику шестнадцать? Когда это случилось — до или после того, как мы с Томом впервые повстречались на холме?

Не диво, что он так страшился прибытия Эррола: ведь наследник Эррола — не родной сын графа. Томас соблазнил жену Эррола, и та прижила от него ребенка. Даже если Томас не знал о мальчике, о том, что между ними произошло, он помнил. Какова она собой? Кто в той семье невысок и темноволос — она или сам граф? Томас ровно дышал рядом со мной — он крепко спал. Я изнывала от беспокойства, но даже не шевелилась, боясь его разбудить.

Он не хранил мне верности. Пока я ждала его у Мег, принаряженная, с ленточкой в волосах, готовая к его возвращению в любой день, Томас где-то в других краях развлекался с другими женщинами. А потом исчез в Страну эльфов и пробыл там семь лет, и я отлично знаю, чем и как он служил королеве.

Я поворочалась с боку на бок, чтобы отогнать эту мысль. Томас ничего не услышал. Разумеется, о других я знала. Тем-то он отчасти меня и