понять, что в семье начались неурядицы. По-видимому, у Ли Цинчжао не было собственных детей и, судя по некоторым новым свидетельствам, ее муж в какой-то момент решил завести сыновей от наложницы. В одном известном стихотворении, которое Ли предварила прозаическим вступлением, она, не раскрывая своих подлинных чувств, но намекая на них читателю, пишет о путешествии, которое она проделала, чтобы вновь встретиться с мужем. Супруги были в разлуке уже несколько месяцев; получив очередное назначение, муж отправился в Лайчжоу на побережье Шаньдуна. Это был важный перевалочный пункт для путешественников и торговцев, следующих в Корею и Японию. Отсюда же отправлялись торговые суда, идущие на юг, к Янцзы. Но когда она приехала, мужа не оказалось на месте. Вместо желанной встречи слуги отвели поэтессу в ее покои.

Я приехала в Лайчжоу в десятый день восьмого месяца 1121 г. и оказалась наедине с собой в комнате с единственной кроватью‹‹14››. Взгляд не находил ничего, к чему я привыкла за всю свою жизнь. На столе лежал сборник, в котором были представлены различные стихотворные размеры, и я открыла его наугад, решив написать поэму в том размере, на который наткнусь. Случайно там оказался символ, изображающий сына, поэтому я использовала его как рифму и сочинила поэму под названием «Во взволнованных чувствах»:

Холодное окно, сломанный стол и ни одной книги.

Как грустно быть оставленной наедине со всем этим…

Пишу стихи, отвергнув приглашения, затворив на весь срок двери.

В своем одиночестве я обрела прекрасных друзей:

Господина Никто и сударя Пустоту.

На зачарованную жизнь Ли Цинчжао еще раньше пала тень. Теперь же мрак надвинулся на весь родной для нее Китай — страну ждали бедствия, которые, как мы увидим, самым драматичным образом коснутся и ее лично. Всего через пять лет после того одинокого лета над ее миром сгустятся грозные тучи войны.

Закат и гибель: император Хуэй-цзун

Верховным повелителем ее мира был сунский император‹‹15›› Хуэй-цзун. Вступив на престол в 1101 г., он станет последним великим императором, правившим из своей резиденции в Кайфэне. Хуэй-цзун, как отмечал даже его главный советник, был «беспечным и легкомысленным и совершенно не подходил для управления Поднебесной». На его изображениях мы видим человека, который кажется обладающим тонким умом и начитанностью, а также отстраненным от мира и чуждым суете. Именно таким он и был. Подобно аристократам Ренессанса, он окружил себя поэтами, художниками и философами. Его собрание живописи и предметов старины могло затмить коллекцию Медичи. Он и сам был состоявшимся художником: дошедшие до нас его свитки с изображениями изысканных цветов и экзотических птиц являют образцы подлинной красоты. Еще одним его увлечением была музыка. Он принимал на службу сотни музыкантов и проводил вечера, услаждая себя мелодиями даосских и буддийских исполнителей. Он возводил дворцы, храмы и сады непревзойденного великолепия. По своим духовным устремлениям он в первую очередь был даосом; он беседовал с даосскими учителями, был автором работ, посвященных древним текстам даосизма, и призывал своих подданных следовать их наставлениям.

Летом 1119 г. по его распоряжению в императорском храме была установлена каменная табличка с текстом‹‹16››, копии которого были разосланы по всей империи. Он назывался «Нефритовая чистота в божественных эмпиреях». Автором как идеи, так и самого текста был лично император. По сути, в нем провозглашалось начало эпохи обновленного даосизма с сильной примесью даосской мистики — перерождения всей нации, погрязшей в невежестве и отклонившейся от Пути. Смысл был ясен: «Вернитесь к непорочным путям величественной древности, сосредоточьте ум на таинстве невидимого и неслышимого». Император объявил о проведении одиннадцати великих торжеств: общенациональных религиозных празднеств, позволяющих «людям всего нынешнего поколения, долго пребывавшим в заблуждении, теперь следовать истине».

Но его идея сакральной власти трагическим образом сказалась на способности управлять государством. Он утратил чувство реальности, погруженный в мистические фантазии о божественных правителях как раз в то время, когда необходимо было сосредоточиться на военных расходах и оборонных планах. Когда же разразился кризис, он окончательно потерял все.

В начале 1100-х гг. за поразительно короткий срок та неустойчивая стабильность, которую правители Сун достигли военным путем и поддерживали, сочетая дипломатию и подкуп, внезапно обрушилась. На севере появился новый враг. Чжурчжэни из государства Цзинь изначально были народом, пришедшим из-за Амура — с территории, ныне входящей в состав России. Они двинулись на юг, завоевывая мелкие княжества и племена, пока на покоренной ими территории не образовалось единое и мощное государство с многочисленным населением. В 1122 г. они нанесли поражение давним данникам сунского Китая — киданям из расположенного на севере государства Ляо и сделали тангутов своими вассалами. Теперь их власть простиралась на обширные земли от Маньчжурии до монгольских степей‹‹17››.

Для империи Сун такое развитие событий было крайне опасным. Устойчивые отношения с Ляо на протяжении всего XI в. оставались одним из факторов, которые одновременно поддерживали стабильность и препятствовали чрезмерному эгоцентризму китайцев. Почти каждый год китайцы отправляли в Ляо послов, которых там хорошо принимали. Это было признанием фактического положения вещей: в реальном мире, уравновешенном дипломатией, Китай более не являлся единственной Поднебесной, а был всего лишь первой державой среди равных. И вот неожиданно в мир сунских дипломатов извне врывается это новое нашествие, представляющее серьезнейшую угрозу…

Ощущая военную слабость сунских правителей, а также нехватку у них волевых качеств и храбрости, чжурчжэни двинулись на юг. Их конные армии и осадные обозы были оснащены по последнему слову военной техники. Кстати, их арсенал составляло оружие, изобретенное учеными империи Сун: здесь были снаряды, порох, огнеметы и покрытые металлическими листами повозки на колесах. Теперь чжурчжэней манили гигантские богатства Китая. Преодолев северные оборонительные линии сунской империи, они в 1126 г. построили мосты из лодок, переправились через Хуанхэ и окружили Кайфэн. Их стотысячная армия с бесконечными обозами припасов, осадными орудиями и башнями угрожала 27-километровому внешнему периметру столицы. Императорский двор согласился заплатить выкуп, чтобы выиграть время, но не прошло и года, как чжурчжэни вернулись, обнаружив, что за это время сунское правительство не приняло никаких действенных мер по укреплению обороны. Рассказ о том, какая судьба постигла империю в конце 1127 г., — еще одна незабываемая страница в череде трагедий китайской истории.

В ту жестокую зиму, когда в страну вторглись армии чжурчжэньского государства Цзинь, по улицам Кайфэна проносились снежные вихри. Со стороны Павильона драконов с его ста ступенями на темнеющем горизонте пылали сторожевые башни, охранявшие ворота