— Если я похлопочу, с этим не будет проблем.

— Все равно. Это нелепая идея.

— Почему?

— Да что я буду там делать?!

— Я покажу тебе леса, природу… тут и деревья-то не растут, одни кусты да пальмы. Съездим к моему любимому озеру, снимем домик на берегу, поживем в нем несколько дней.

— Там холодно. Я не выдержу ваш климат.

— Летом в Ровенне жарко. Не так, как у вас здесь, разумеется, но достаточно, чтобы даже ты не замерзла. Прогуляемся по Торикину… он красивый, тебе понравится. Да и я соскучился по родному городу.

— Часто ли ты видишь на улицах ровеннской столицы кшаанок?

— Вообще не вижу. Если что, ты будешь первой.

Надишь издала громкое скептическое фырканье.

— Послушай, ровеннцы не такие, как кшаанцы. Даже если им что-то в тебе не понравится, они промолчат. Будет несложно проигнорировать их недовольство, — уверил ее Ясень. — Нади... что тебя так напугало?

— Я не испугана.

— Ты вся съежилась.

— Как же у тебя все просто! — сорвалась Надишь. — Всего-то поезжай с тобой в незнакомую враждебную страну… Странные у тебя, однако, развлечения: таскать за собой безродных кшаанских девиц и скандализировать ровеннскую общественность.

— Мне не нравится, когда ты называешь себя безродной кшаанской девицей.

— Но это правда. Я кшаанская девица. По вашим меркам нищая. Родителей своих знать не знаю. Вполне гожусь в качестве экзотики и временного развлечения на то время, пока ты здесь. Но везти меня в Ровенну? Я не твоя дрессированная обезьянка, Ясень. Не надо пытаться удивить мною друзей.

— С чего ты взяла, что я так к тебе отношусь?

— А как еще ты можешь ко мне относиться? Мы неровня. Это очевидно.

— Вот как? — Ясень скрестил руки на груди и отступил. На его губах появилась кривая усмешка. — Вы, кшаанцы, любите обвинять ровеннцев в расизме. Но у меня частенько возникает подозрение, что вы куда больше расисты, чем мы. Меня не смущает, что я сплю с кшаанкой. Я принимаю тебя такой, как есть. Меня не беспокоит цвет твоей кожи, волос, глаз. Это ты ни на минуту не можешь забыть, что я ровеннец. Ведь так?

— Да, так! Даже если бы я чувствовала, что привязываюсь к тебе, я бы попыталась этого избежать, — сердито призналась Надишь. — Потому что это бессмысленно. Потому что однажды твое пребывание здесь закончится, и вместе с ним твое увлечение мной. Одержимость, как ты выразился.

— Так ли этот финал неизбежен?

— Да, неизбежен. Не бывает такого, чтобы белый состоятельный мужчина сделал кшаанку постоянной частью своей жизни. Все эти врачи, и управляющие банками, и даже начальники почты… если здесь у них и случаются какие-то интрижки с местными женщинами, потом они уезжают в свою страну и вступают в серьезные отношения с ровеннками. И ты тоже уедешь и забудешь меня. Найдешь себе девушку, которая будет тебе под стать, которую одобрят твои родители.

— Нади, ты с дуба упала? — спросил Ясень.

— Дубы у нас не растут, — возмущенно ответила Надишь.

— Ну, тогда, видимо, с пальмы. Что ты несешь? И причем тут мои родители? Я вообще не помню, чтобы они хоть в чем-то меня одобрили… В этот раз даже и пытаться не буду. А ты сейчас погребла меня под грудой стереотипов. Я белый, поэтому должен встречаться с белой. У меня высшее образование, у моей девушки тоже должно быть высшее образование… Но люди не определяются только их расой и дипломом. Они больше, чем это.

— Ты хоть раз видел такое, чтобы белый женился на кшаанке?

— Ты только согласись, я тебе сразу покажу.

— Что за дурацкие шутки? — скривилась Надишь. — Это ты упал с пальмы.

— А ты… ты ведь действительно безродная кшаанская девушка. В твоей голове. Тебе надо что-то с этим сделать.

— Что я должна с этим сделать? Превратить себя в белую и богатую? Отпочковать от себя множество обожающих меня родственников?

— Да нет же, Нади. Я про твои установки. Почему ты не видишь, какая ты на самом деле? Ты красивая, умная, добрая. Окажись ты в Ровенне, люди бы действительно поначалу отнеслись к тебе настороженно из-за твоего происхождения, но вскоре полюбили бы тебя за то, какой ты являешься. С твоими упорством и сообразительностью ты сможешь добиться многого, если только перестанешь сама себя ограничивать. Если позволишь себе выйти за собственные рамки.

— О каких рамках ты говоришь?

— Для начала позволь себе иметь что-то сверх двух платьев.

— Так у меня их теперь три! Даже если я считаю, что третье — это уже излишество, — усмехнулась Надишь.

— Не надо воспринимать мои слова так буквально… Нади, тебе незачем оставаться маленькой аскетичной приютской девочкой с маленьким аскетичным будущим. Всегда одна, всегда сама за себя, привыкшая довольствоваться малым.

— Я не одна. У меня есть друг, Лесь. Ты забыл?

Да, у нее был Лесь, о котором она едва ли что-то знала. У нее также был Джамал, которого она предпочитала держать близко, но не слишком близко.

— Лесь поработает здесь еще какое-то время, а потом уедет. У Леся своя жизнь. Кто у тебя действительно есть, так это я. Пора бы признать этот факт.

— Да. Пока в один день ты не взглянешь на кого-то еще, внезапно решив, что теперь она — твоя судьба.

— Почему ты так упорно отрицаешь вероятность, что я могу испытывать к тебе глубокие чувства?

— Собственные родители сдали меня в приют. С чего бы мне считать, что меня всерьез полюбит надменный докторишка из чужой страны? — выпалила Надишь и запнулась. Она никогда никому не признавалась, что подобные мысли о родителях мелькают у нее в голове. Даже Джамалу.

— Нади… — Ясень сел на край кровати и притянул Надишь к себе, заставив сесть на него верхом. — А может, они не бросали тебя. Может, с ними что-то случилось.

— С обоими сразу?

— Такое бывает. Заразная болезнь… несчастный случай. Они умерли и больше не могли заботиться о тебе. Но что, если когда-то они очень тебя любили?

Надишь вдруг почувствовала себя крайне уязвимой. Каким-то образом Ясеню всегда удавалось пробраться к ней прямо под кожу. Она попыталась вырваться, но он прижал ее к себе крепче, и Надишь сдалась и положила голову ему на плечо. Действительно ли она боится Ясеня? Он мог быть жестоким, деспотичным и раздражающим. В то же время в нем были качества, которые влекли ее с большей силой, чем отталкивали первые три. Проявляет ли она с ним уместную осторожность? Или же поступает как Ками — держится за привычное убожество, потому что боится начать что-то совершенно новое?

Ясень гладил ее