90 на 60. Надишь раздула манжету тонометра до значения 80 и перекрыла клапан. Теперь артериальный кровоток был сохранен, так как сжатие манжетки не превысило систолическое давление с показателем 90, а венозный отток оказался затруднен потому, что давление в манжетке превышало диастолическое давление с показателем 60.

— Ками, сжимай руку в кулак.

Через пять минут вены вздулись, и Надишь без проблем собрала нужное количество крови. Выдавив кровь из шприца в пробирку, она бросила взгляд на будильник. Время поджимало. К тому же ей требовалось как можно скорее доставить в больницу взятые биоматериалы.

— Я оставлю крекеры и фрукты на столике. Попытайся поесть — медленно, лежа в постели. Я приду к тебе вечером.

* * *

— Тест положительный, — хмуро уведомила Надишь, вручив Лесю пробирку с кровью и емкость с мочой.

— Пульс? Давление?

Надишь обрисовала ему общую картину.

— Она уже сейчас должна быть на пути в стационар, — покачал головой Лесь.

— Сегодня вечером я попытаюсь убедить ее. Хотя это будет нелегко. И не факт, что получится.

— Пока что попробуй подкормить ее вот этим… — Лесь достал из шкафа серебристую упаковку и передал ее Надишь. — Это витаминизованная молочная смесь для беременных. Раздобыл одну пачку, на пробу. Разведешь в теплой воде.

— Спасибо, Лесь… — голос Надишь дрогнул.

— А теперь побежали на пятиминутку. Иначе Ясень будет яростно кусать наши окровавленные тела еще долго после того, как мы умрем.

* * *

К вечеру Ками чуть взбодрилась, но Надишь не считала это улучшением, скорее уж проявлением суточных колебаний самочувствия.

— Мне лучше. Может быть, я выздоравливаю.

— Ты весь день ничего не ела, — возразила Надишь.

— Я съела крекер.

— Ты не съела крекер. Я пересчитала их перед уходом. Они все на месте.

— Зато я выпила то странное молоко из порошка.

— Этого недостаточно.

Ками действительно удалось удержать небольшое количество разведенной молочной смеси, однако при одном виде тушеных овощей, которые Надишь привезла для нее из больницы, у нее начались такие рвотные позывы, что Надишь не стала даже предлагать.

— И я пью эту гадкую минеральную воду, которую ты принесла.

— Полчашки, причем я не меньше часа вливала ее в тебя чайной ложкой. Ками, не пытайся переубедить меня. Мы должны отправить тебя в больницу. Шарифа здесь нет. Он не сможет нам помешать.

— Но он узнает. Соседи расскажут ему.

С этим было не поспорить. Даже тихое появление Ясеня не прошло незамеченным. Чудо, что никто не полез объяснять нахальному иностранцу, что ему нечего здесь делать.

— Так соседи и про меня могут рассказать.

— Я совру, что это была одна из моих сестер. Ты всегда приходишь в темноте. Им тебя не рассмотреть.

— А все же, что для тебя важнее — гнев Шарифа или собственная жизнь?

— Ты не понимаешь. Шариф не так уж плох. Но очень ревнив. Он до сих пор не может простить мне, что тот врач трогал меня…

Вероятно, Шариф считал, что ничто не возбуждает врача больше, чем неприглядная процедура промывания девушке желудка. У Надишь уже никаких сил не было выслушивать этот бред. Она препиралась с Ками весь вечер.

— Достаточно с меня глупостей, Ками. Я отправляюсь вызывать скорую помощь! — Надишь решительно направилась к двери.

— После той ночи... соседка рассказала мне, что меня не смогли бы забрать, будь я способна высказаться против. В этот раз я откажусь. Я останусь здесь.

— Вот как, — Надишь развернулась и сурово посмотрела на Камижу.

— Пока что я вела себя плохо. Я постоянно расстраивала Шарифа: я выпила гушмун, попала в больницу, а потом заболела. Но если я исправлюсь, если буду делать все так, как он хочет, он простит меня. Он меня даже полюбит.

Рука Надишь непроизвольно потянулась к синякам, замазанным консилером.

— Ты правда в это веришь?

— Надишь, не порти мой брак, — Ками всхлипнула, но из-за обезвоживания слез у нее не было. — Уж лучше я умру, чем останусь без моей семьи, без всех.

И Надишь вдруг почувствовала, что из нее ушли все силы. Что могла она сказать этой глупой, всеми покинутой девочке? Ты не умрешь? Ты не останешься одна? Но Надишь предпочла бы не давать обещаний, в которых была вовсе не уверена. Поэтому она просто села рядом и погладила Ками по спине, ощутив острые выпирающие позвонки.

— Почему ты не вылечишь меня сама, Надишь? — прошептала Ками. — Ведь ты же такая умная и работаешь в больнице, — повернув голову, она посмотрела на Надишь с таким доверием, от сердца Надишь откололся кусок.

— Потому что это сложно. Потому что я не знаю, что делать. Потому что в тебе развивается ребенок, и это тоже нужно учесть. Потому что ты можешь страдать от каких-то других заболеваний, причастных к сложившейся ситуации, а я их не выявлю, так как мне недоступны методы диагностики. Если бы ты согласилась уехать в перинатальный центр, твое состояние изучил бы не один, а несколько врачей. И каждый из них разбирается в медицине в десятки раз лучше, чем я. Они университеты в Ровенне закончили. А я кто?

Надишь встала, взяла чашку, помогла Ками повернуться с бока на спину и влила ей в рот еще несколько ложек воды. За окном было темно, как на дне колодца.

— Ты уйдешь? — спросила Ками, и Надишь уловила тоскливый страх в ее голосе.

— Если ты боишься, я останусь с тобой.

— Полежи рядом.

Надишь завела будильник, надеясь, что он не подведет. Было мерзко ложиться туда, где когда-то лежал Шариф, и все же она заставила себя, тем более что у нее уже все тело ломило от усталости. Подушка мерзко пахла волосами Шарифа. Надишь приподнялась и перевернула подушку на другую сторону. Она приобняла Ками, ощутив под рукой ее птичьи ребра, и уснула.

Ночью ее разбудили звуки рвоты: Ками прощалась со всем выпитым за вечер. Как только Ками затихла, Надишь снова отключилась, не в силах сопротивляться давящей волне усталости.

С утра она так и подскочила от резкой трели чужого будильника, не сразу сообразив, где находится. Ками, потревоженная звоном, тоже проснулась и пошевелилась. Одного взгляда на нее хватило, чтобы понять: приступ бодрости закончен и едва ли повторится. Надишь попыталась хотя бы напоить ее, но не прошло и минуты, как все вылилось в тазик. С губ Надишь сорвался поток цветистой ровеннской брани.

— Что ты сказала? — апатично осведомилась Ками. Казалось, ее нисколько не обеспокоило, что теперь ее организм не способен удерживать даже воду.

— Я сказала, что мне пора на работу, — Надишь поцеловала Ками в лоб. — Вечером вернусь.

Ей было так