и магазинчики, в них продавались разные скобяные изделия, ювелирные, бакалейные товары, мобильные телефоны, детали компьютеров; это создавало совершенно дикое впечатление – видеть детали современного мира в абсолютно средневековом антураже. Воздух уже начали наполнять разнообразные ароматы рыбы, специй, жарящейся пищи и другие запахи, природу которых было не определить. Мы свернули в переулок и оказались в густой тени. Подняв глаза, я обнаружила, что он весь закрыт сверху грубой камышовой крышей. А за следующим поворотом мы оказались в самом сердце сука, обычного местного рынка. Он очень походил на муравейник: движущаяся людская масса, шум, музыка, крики, смех, шипящее на сковородах масло – и все это заключенное в тесный лабиринт проходов-туннелей.

Я не знала, на что смотреть в первую очередь: все органы чувств словно отказали от мгновенной перегрузки. Впечатления и виды наваливались на меня, пока мы прокладывали извилистый путь сквозь толпу покупателей посреди потрясающего разнообразия товаров – изящных кожаных изделий, сияющих драгоценными камнями украшений, одежды и обуви, изделий из меди и бронзы, огромных куч фруктов, оливок и свечей, гирлянд сушеных фиг и абрикосов… Специи были выложены рядами в виде правильных конусов, потрясая взгляд своим разноцветьем, острыми и соблазнительными запахами, – ярко-красный толченый острый перец чили и паприка, темно-коричневые корица и мускатный орех, более светлые тмин и имбирь, желто-охряная куркума, звездочки бадьяна, зернышки гвоздики. Потом запахи стали зловонными… Мы уже шли между прилавками, заваленными мясом, где продавали такое, что я глазам своим не могла поверить: коровьи ноги и уши; козьи головы, бараньи головы, пронизанные венами белесые яйца, горы требухи.

– Фу! – Я зажала себе нос.

Идрис рассмеялся:

– Я и забыл про ваше тонкое западное обоняние. Вот что, идемте-ка вон туда.

По пути я стала свидетельницей еще множества экзотических сценок: например, мы прошли мимо женщины, окруженной гусями, утками и кроликами, – вокруг нее собралось множество людей, выбиравших себе блюдо на ужин. Я обратила внимание на связки высушенных змеиных кож, свисавших со стропил, клетку с обезьянами и какими-то странными рептилиями с распухшими глазницами и маленькими когтистыми лапками, похожими на ладони. Мы прошли мимо них очень быстро и уже успели отойти на некоторое расстояние, прежде чем я сообразила, что это могло быть.

– Это ведь были хамелеоны в тех клетках на углу?

– Да, надо думать, они. Некоторые используют их против дурного глаза.

– Что значит «используют»? Как именно «используют»?

– Если у вас возникла какая-то конкретная проблема, вы можете бросить хамелеона в огонь. Если ящерица взорвется, ваша проблема исчезнет. Но если он просто развалится, вроде как расплавится, – тут Идрис пожал плечами, – тогда ваша проблема останется при вас.

– Вы шутите!

– Мы, марокканцы, народ очень суеверный.

– Англичане тоже, но не думаю, чтобы мы стали швырять живое существо в огонь только лишь из одного суеверия.

– Не стали бы? А как насчет ведьм, которых вы жгли на кострах? Насколько я знаю, ваша королева Елизавета жгла даже кошек на церемонии своей коронации.

– Ничего подобного! – Мысль о том, что эта разумная, рационалистичная и довольно меланхоличная королева занималась подобными варварскими штучками, заставила меня расхохотаться.

– Первая королева Елизавета. Она сжигала их, чтоб доказать, что колдовство изгнано из ее королевства!

Я удивленно подняла брови:

– Да вы просто кладезь удивительной информации!

Мы снова свернули за угол и вышли на рыночную площадь. В центре ее какой-то старик взвешивал связки овечьей шерсти на гигантских бронзовых весах коромыслом.

– Здесь шерстяной рынок, – пояснил Идрис. – Сук аль-Гезель. В семнадцатом веке это было одно из мест, где проходили аукционы невольников и продавали рабов-христиан.

Я стояла и смотрела на старика с бронзовыми весами. Со своей развевающейся белой бородой, в длинной джеллабе кремового цвета, этот продавец шерсти выглядел так, что вполне мог бы слиться с той самой толпой, смотревшей, как корсары распродают своих пленников с аукциона.

Страшно вообразить себе, что могли эти люди из Корнуолла, с полуострова Пенуит, которые никогда не выезжали дальше реки Фал, подумать об этой чуждой им земле. Увиденное поражало и меня, даже шокировало, но я-то успела побывать в добром десятке зарубежных стран, а по телевизору видела сотни других. Мои соотечественники в XVII веке и так уже были страшно потрясены тем, что их захватили в плен, похитили, увезли из родных мест, а потом еще измучены тяготами морского перехода, так что по этим чужим улицам, видимо, шагали в состоянии транса, как в психоделическом сне.

Прикосновение руки Идриса к плечу вернуло меня в настоящее.

– Давайте я вам кое-что еще покажу, – предложил гид. – Думаю, это вам понравится.

Он повел меня вдоль городской стены, пока мы не достигли монументальных ворот, возвышающихся футов на двадцать или даже больше. Несмотря на гигантские размеры и массивную каменную кладку, я была поражена красотой этого сооружения, потому что арка этих ворот, казалось, устремлялась в небесную высь и парила в воздухе, словно поддерживаемая невидимой внутренней силой, создающей ей опору между двумя башнями по обеим ее сторонам. А еще она была украшена изящными ажурными узорами и переплетающимися надписями совершенно мистического характера.

– Баб Мирза, – сказал Идрис, когда мы остановились и начали рассматривать ворота. – Здесь Малая гавань. В семнадцатом веке, когда река еще не заилилась и не изменила русло, корсары обычно заплывали прямо в укрепленное сердце города через эти ворота. Именно через Баб Мирза сюда привезли и вашего Робинзона Крузо. «Наш корабль, плывший от Канарских островов к побережью Африки, был внезапно атакован турецкими пиратами из Сале», – вдруг процитировал он.

Я в изумлении уставилась на Идриса.

– Я два года учился в аспирантуре на отделении английской литературы. Один из наших профессоров, англичанин, был большим поклонником Дефо. И я прочел все его произведения – «Молл Флендерс», «Роксана», «Летопись чумного года»…

Интересно, какого черта этот человек, принадлежащий к мусульманской культуре, взялся за Дефо и что он вообще мог подумать о такой буйной, неугомонной и развратной сорвиголове, как Молл Флендерс? Этого я не могла себе представить.

– А вы более начитанны, чем я, – пришлось мне признаться со смехом, но в некотором смущении, потому что я начала подозревать, что дело обстоит именно так. – Скажите-ка, откуда у вас американский акцент?

Идрис невольно прикрыл рот рукой.

– Правда? – Ответ он обдумывал чересчур долго. – Мой преподаватель был американец.

– Он, видимо, оказал на вас значительное влияние.

– Это была она. – Гид отвернулся и зашагал по улице в город так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы его нагнать.

– Так, Идрис, а чем вы вообще занимаетесь, когда не сопровождаете туристов по городу и не показываете им местные достопримечательности? Вы теперь сами преподаете