меня под локоть и перевести через смертельно опасный поток машин в тень огромных стен.

Когда мы прошли сквозь арочные ворота внутрь, ко мне тут же бросился какой-то юноша.

– Vous voulez une guide, madame? Moins cher…[63]

Идрис рявкнул на него, выпустив целую очередь гневных выражений, и юноша тут же исчез.

– Мне кажется, он ничего плохого не хотел, – заметила я, пораженная его яростью.

– Неквалифицированные и нелицензированные гиды только портят впечатление от Марокко, – ответил Идрис. – Надоедают туристам, а некоторые пристают к одиноким женщинам.

– Все, что мне было нужно, – это гид, а вовсе не сторожевой пес, – улыбнулась я.

Он смерил меня ледяным взглядом:

– Собаки – грязные животные, Коран их не одобряет. Я бы предпочел, чтобы вы меня так не называли.

Я открыла было рот, чтобы объяснить, что вовсе не собиралась его оскорблять, но тут же осознала, что, скорее всего, лишь еще больше углублю разделяющую нас культурную пропасть, и промолчала. После этого мы некоторое время шагали в тишине, пока не свернули за угол. Прошли между высокими стенами из грубо отесанного камня и вышли в центральный сад, великолепный и тщательно ухоженный. Отдельные участки, ограниченные пересекающимися тенистыми аллеями, предназначались одни для лекарственных растений, другие для олеандров, цветов и банановых деревьев. Некоторые площадки были огорожены деревянными решетками, по которым карабкались вверх ползучие растения, сквозь листья которых едва пробивались лучи палящего солнца.

В зеленой листве яркими пятнами выделялись апельсины, немного в стороне тянулись каменные аркады, в тенистых альковах которых сидели люди – читали или глазели по сторонам, наслаждаясь окружающей красотой.

– Великолепно! – выдохнула я. – Прямо Альгамбра[64] в миниатюре.

– Это называется Андалусийский сад, вообще-то его разбили французы в колониальную эпоху и действительно в подражание Альгамбре.

– Ах вот как…

– Но дворец позади него, в котором теперь музей, был построен в семнадцатом веке султаном Маулаем Исмаилом. Вполне возможно, этот ваш предок видел его – у султана было много рабов-европейцев. Когда его захватили в плен?

– Это случилось летом 1625 года. – Интуиция подсказала мне, что лучше не упоминать о книге по рукоделию.

Идрис чуть приподнял бровь:

– Раньше, чем я мог бы подумать. Корсарскую республику создали не раньше 1626 года, а ее расцвет приходится на вторую половину столетия.

– Что ж… – Меня снова одолели сомнения. – Может быть, эта легенда – просто легенда. Или кто-то даты перепутал.

– У меня есть друг в университете, можно спросить у него, если вы серьезно этим интересуетесь.

Я нервно рассмеялась:

– Просто любопытство, не более.

Он бросил на меня недоверчивый взгляд:

– Вы приехали в такую даль, совершенно одна – неужели только из любопытства?

Мы свернули с главной дорожки на узкую аллею, которая вилась, поднимаясь по склону между высокими домами и огороженными стенами садами, потом круто свернули вбок и наткнулись на группу детишек, столпившихся вокруг чего-то, что в солнечных лучах отсвечивало ярко-желтым, как золото. Я наклонилась, чтобы разглядеть, что так их заворожило. Дети расступились, давая мне дорогу, и все широко мне заулыбались. В центре их круга кишел целый выводок недельных цыплят – птенцы неуклюже топтались, напоминая рассыпанный попкорн, и клевали зернышки, что им бросали дети.

Идрис присел рядом со мной. Что-то сказал одному из мальчиков, который тут же зашелся смехом, распахнув щербатый рот, и что-то затараторил в ответ. Потом без всяких церемоний ухватил меня за руку, перевернул ее ладонью вверх и вложил одного из цыплят. Птенчик неуверенно стоял на моей ладони, перебирая тоненькими лапками, он почти ничего не весил, а желтый пух прямо-таки светился на солнце, как одуванчик. Я чувствовала, как быстро бьется его сердечко – как контрапункт моему собственному. Потом Идрис положил мне руку на плечо, и ощущение было такое, словно кто-то прикоснулся ко мне обнаженным электрическим проводом под током.

– Абдуллатиф говорит, что вы можете взять его себе. – Ребенок смотрел на меня совершенно серьезно.

Я приоткрыла рот от изумления. Идрис улыбнулся, видя мое замешательство. Потом согнал цыпленка с моей ладони, шикнув на него, и тот спрыгнул обратно на мостовую и смешался с остальными. А Идрис сунул руку в карман, достал пару монет и дал их мальчику, погладив его по коротко остриженной голове:

– Танмирт, Абдуллатиф. Бессалама.

Это маленькое происшествие изменило все настроение утра, словно дальнейшие события брали свое начало именно в том, как это оказалось мило и даже как-то волшебно. Я перестала о чем-либо беспокоиться, волноваться насчет книжки Кэтрин, насчет ее аутентичности, забыла про Майкла и отдалась во власть Марокко – растворилась в его жарком тепле, щедрости, экзотике и его острой на вкус, рассыпанной повсюду истории.

В любом случае было бы весьма сложно не радоваться, не наслаждаться этим днем, потому что касба открывала перед нами одно чудо за другим: лабиринты узеньких извивающихся улочек с домами, грубо оштукатуренными и выкрашенными в синий цвет или беленными известью, с окнами, украшенными изящными коваными решетками, и дверями, створки которых были выбелены временем до серебристого оттенка. А еще вокруг благоухали целые каскады бугенвиллей и жасмина, роскошные кусты роз.

Наконец мы подошли к очень красивой мечети с высоким минаретом, и здесь Идрис остановился.

– Это Джума аль-Атик, построена в двенадцатом веке султаном Абд-аль-Мумином. Мне бы не хотелось надоедать вам датами и сухими фактами, но стоит упомянуть, что это самая старая мечеть в Рабате.

Он поднял взгляд, жесткие черты лица немного смягчились на солнечном свете, а черные глаза стали бархатисто-каштановыми.

– Мы можем войти внутрь? – Очарованная изяществом внешнего вида мечети, я горела любопытством увидеть интерьер.

Идрис уставился на меня сверху вниз:

– Конечно же нет.

– Почему? – поддразнила его я. – Потому что я женщина?

– Потому что вы не мусульманка.

– О! – Я усмехнулась, но смешно мне не было. – Неверная!

– Именно так.

– Очаровательно!

– Ладно, идемте. – Он взял меня за руку. – Я сейчас покажу вам место, куда мои предки сгоняли ваших неверных предков.

– Вообще-то, – заметила я, следуя за ним по лабиринту узких улочек, – думаю, вам следует знать, что христиане тоже называли мусульман неверными.

У него хватило ума улыбнуться.

Наверху, в самой высокой точке касбы, находилась огромная площадка, бывшая орудийная позиция, откуда открывался поражающий воображение вид на океан и сверкающий белым город на противоположной стороне широкого водного пространства.

– Эту реку зовут Бу-Регрег – Отец Отражений, – сообщил Идрис, присаживаясь на стену. – Красивое название, не правда ли? Не знаю, кто ее так назвал, но люди здесь живут с незапамятных времен. Сперва тут возникли три города-государства. Вон там, за рекой, – Сла эль-Бали, Старый Сале, порт, который снабжал всем необходимым богатое королевство Фес. В