бугенвиллеями. И, словно добавляя последний мастерский мазок к и без того великолепной картине, в пустом черном пространстве над головой висел полумесяц.

Я восторженно ахнула:

– Как здесь чудесно, Наима!

– Баракаллафик, мадам Лавэт. – Она отвернулась, скрывая улыбку, прошла в сторону, отперла замок на двойных дверях и распахнула их. За ними располагались покои, достойные сказок «Тысячи и одной ночи». Огромная кровать под балдахином, застеленная белоснежным бельем и заваленная горами шелковых подушек; роскошные ковры на полированном каменном полу, столики с бронзовыми столешницами, поднос с цветными стаканами и кувшином с водой; лампы, свечи, два низких резных кресла. У стены стояла банкетка, обитая шелком. Сквозь узорчатые ставни в комнату просачивался аромат роз и благовоний. За аркой в дальней стороне апартаментов располагалась прекрасная ванная комната со сверкающими свежей штукатуркой стенами, великолепной мозаичной плиткой, с двумя коваными тазиками цвета темного золота, с глубокой ванной, судя по виду, из роскошного светлого мрамора с темными прожилками, и с отдельной душевой кабиной – и все это освещалось мерцающим светом свечей. У меня просто не было слов. Я всегда мечтала о такой ванной; если бы я ее заполучила, только в ней и жила бы. И моя кожа вечно была бы сморщенная, как чернослив.

– Милуда приготовила вам таджин[58], на случай если вы устали и захотите поужинать здесь, – сообщила Наима Рашиди, стоя в дверях.

Я обернулась, застигнутая врасплох в своем мечтательном состоянии.

– Это очень любезно с вашей стороны.

– Я вам накрою стол во дворе. Все будет готово через полчаса, вас так устроит? А пока у вас есть время распаковать вещи и принять перед ужином ванну.

– Спасибо, большое спасибо.

– Танмирт[59]. – Она чуть поклонилась. – Мархабан. Добро пожаловать.

Я улыбнулась ей.

– У вас отличный английский. Боюсь, у меня с арабским совсем плохо.

Она сделала гримаску:

– Я учила английский здесь, в колледже, но семья наша – берберская, мы предпочитаем говорить на своем языке. Думаю, Идрис научит вас некоторым выражениям, если захотите.

Идрис. Я почти забыла о нем. Интересно, вписывается ли он в ту идиллически-романтическую обстановку, которую его кузина здесь создала? Вопрос непростой. Я распаковала вещи, приняла душ, вышла во двор и уселась за один из столиков, на который Наима поставила таджин, оставив меня восхищаться и недоумевать по поводу сложных ароматов специй и незнакомых ингредиентов. Баранина буквально таяла во рту, а когда я проглотила кусочек, он оставил горящий след в моем пищеводе, а во рту – вкус цитрусовых, чили, чеснока и еще десяток других оттенков. Когда Милуда – суетливая пожилая женщина в белых легинсах, развевающейся тунике до колен и повязанном на голове шарфе – пришла забрать грязные тарелки, которые я с жадностью опустошила, я спросила, чем меня угощали. Она сообщила то, что я уже знала, потом постучала пальцем по носу – универсальный жест заговорщика, призывающего к полной секретности.

– C’est magie[60], – сказала она и отказалась сообщить дальнейшие подробности.

Спала я в ту ночь отлично. Мне снились странные сны, которые на рассвете завернул в золотые покрывала голос муэдзина. Я лежала в полудреме, чуть дрожа от ощущения восторга: я одна здесь, на этом совершенно чужом континенте, но чувствую себя в полной безопасности и в заботливых руках. Потом снова заснула, получив еще четыре часа блаженного отдыха без всяких снов, и проснулась наконец от пения маленьких птичек во дворе и тихого плеска струй в фонтане.

Покончив с завтраком, я уселась с чашкой крепкого кофе и своим путеводителем, прислушиваясь к болтовне двух туристов-французов за соседним столиком. Тут на меня упала чья-то тень.

– Доброе утро. – Английский был с легким акцентом, который я не смогла определить сразу, но произношение напоминало американское. Я подняла глаза. Солнце высвечивало силуэт мужчины, лицо его мне было не разглядеть; а когда он отступил в сторону, лучи ударили мне прямо в глаза, и пришлось отвернуться.

– Что вы читаете?

Я положила развернутый путеводитель на стол.

– «Исход мавров, изгнанных из Испании, в Африку продолжался непрерывно весь шестнадцатый век до конца 1609 года, когда Филипп III решил окончательно изгнать всех мавров с испанской земли. Его последний эдикт, датированный январем 1610 года, носил всеобщий и обязательный характер и требовал, чтобы все мусульмане, перешли они в католицизм или нет и вне зависимости от того, когда это произошло, немедленно покинули страну. Это было решение, повлекшее за собой самые тяжелые последствия. Первые волны изгнанников, покинувших Испанию в предыдущее столетие, уже вызвали стремительное развитие пиратства в Средиземном море. Новые, еще более радикальные меры должны были резко увеличить опасность плавания в этих водах, поскольку привели к переселению в Сале огромного количества мавров, которые на протяжении почти двух последующих столетий являлись наиболее активной частью берберийских пиратов».

Пока я зачитывала этот абзац, он уселся на пустой стул рядом со мной, скрестив длинные ноги в полотняных брюках. Я чувствовала, что он внимательно слушает, и когда остановилась и подняла взгляд, он кивнул.

– Вполне разумное объяснение, хотя не хватает подробностей. Да и не совсем точное и полное.

Лицо у него было довольно суровое, все из сплошных острых углов и жестких морщин. Лет ему могло быть сколько угодно – между тридцатью и пятьюдесятью, точно определить было невозможно, потому что голова была обрита наголо, а взгляд выдавал весьма опытного и знающего человека. Длинный прямой нос и высокие скулы цвета темной меди создавали довольно зловещее впечатление, словно перед вами хищный зверь – поменьше льва, но более опасный, чем волк. Но тут мужчина улыбнулся, и первое впечатление тут же изменилось.

– Вы живете здесь? – спросила я.

– Можно и так сказать. Я прихожу сюда так часто, что это почти мой второй дом.

– Судя по вашим словам, вы хорошо знаете историю Марокко.

Он чуть наклонил голову:

– И так тоже можно сказать.

Острый взгляд его черных глаз подсказывал, что собеседник иронизирует. И я внезапно поняла причину.

– О господи! Извините меня! Вы, должно быть, Идрис. А я было приняла вас за туриста, занимающего комнату по соседству. Ну, понимаете, вы так запросто, подсели за столик, хорошо говорите по-английски… – Я почувствовала, как краска заливает мне лицо и шею. Принять местного жителя за туриста, потому что он хорошо говорит по-английски и, стало быть, не мог оказаться марокканцем, – это могло прозвучать как пренебрежение или бестактность.

Мужчина поклонился.

– Это мне следует извиниться, что я так грубо прервал ваш petit dejeuner[61] и не представился. Так позвольте это исправить. – Он протянул мне через стол руку. Я взяла ее, и он мягко пожал мне ладонь. – Меня зовут Идрис аль-Харкури. Мархабан. – И