но не угадал. Леон явился через минуту, и, конечно, со своей свитой — ну а куда же без неё? Леон, в этом очень смахивающий на своего отца, явился как артист, которому забыли расстелить дорожку. Шёл медленно, с ухмылкой, руки в карманах. Леон оглядел синих так, словно перед ним выставили лоты с уценённым товаром, улыбнулся ещё шире и посмотрел на меня.

— Ого, — хмыкнул он. — Аншлаг.

— Опаздываем, молодые люди, — ответил я.

Леон покосился на Глеба и его пацанов. Видимо, сразу сообразил, что оппонент не в теме, тотчас покачал головой.

— Мы просто глянуть, Михалыч.

— Сегодня прямо фестиваль наблюдателей какой-то… ладно, наблюдатели — стоите там, где стоите, и никому не мешаете.

Последними пришли мои кулёмы из княжеской дружины. Парни оглядывались затравленно, явно чувствуя себя не в своей тарелке, но всё-таки пришли.

— Роман М-м-михалыч, можно?

— Нужно, присоединяйтесь, пацаны, — подбодрил я своих.

Глеб, видя, как затравленно оглядываются пацаны, улыбнулся шире.

— Лошки галимые… — едва слышно прокомментировал он.

— Чего ты сказал? — я перевёл на него взгляд.

Ещё недавно, причём совсем недавно, Глеб прежнему Ромке за такое дело поджопник бы отвесил. А теперь только для вида закашлялся.

— Да ничё, в горле просто запершило.

Я уже собирался брать слово, чтобы объяснить пацанам, что к чему. Но в этот момент из-за угла коридора появился уже знакомый мне Андрюша, с чьим отцом мы так мило побеседовали в кабинете директора. Судя по тому, что он пришёл, отец тоже успел провести с ним воспитательную беседу. Он зыркнул на меня исподлобья и, не говоря ничего, сразу встал к стене. На самом деле паршиво, что у таких людей, как Николай Иванович, нет времени на своих отпрысков. Можно хоть роту психологов выделить на их воспитание, да толку от такого не будет. Ничто не заменит пацанам отца. А вот проблема таких молодых как раз и заключалась в том, что ни отца, ни матери в их жизнях практически не было. Оттого и получалось, как в весёлой песенке: «что выросло, то выросло». Отцы вечно заняты тем, чтобы бабки зарабатывать, а матери вечно заняты тем, что бабки тратят. Круговорот вещей в природе, среди которого не находилось места вот этим пацанам.

Кстати, ко мне в голову в этот момент пришёл один любопытный вывод. В моё время, в девяностых, многие неблагополучные дети были нахрен никому не нужны, потому что родители не знали, как прокормить лишние рты. А сейчас, несколько десятилетий спустя, когда еды было столько, что ешь не хочу, дети были по-прежнему не нужны нахрен. Вот тебе и дилемма, ну да ладно.

Я хлопнул ладонями один раз, чтобы коридор собрался и переключил внимание на меня.

— Так, соколики. Вы хоть знаете, куда пришли? У меня тут клуб самообороны. Здесь по морде получить можно, кто не в курсе. Думаете, вон те товарищи, — кинул я на Глеба и Леона с их командами, — просто так в сторонке стоят? Знают уже, чем мы тут занимаемся, да, пацаны?

Леон сразу изменился в лице, быстро сообразив, что я имею в виду, искривился. Глебу для того, чтобы врубиться, понадобилось чуть больше времени на осознание, но и до него тоже всё-таки дошло. А потом дошло и до их пацанов.

Синий Ренат, а по-другому и не скажешь же, тот самый первопроходец, пожал плечами.

— Ну, всяко лучше, чем медитация, Роман Михайлович.

— Ваще…

— По-любому…

Синие ожили, загалдели, как чайки на набережной. Из заднего ряда паренёк протянул мне телефон.

— Вот, глядите, Михалыч, Федя уже пишет, где мы все. В чате кипиш.

Я взял телефон и глянул на экран. У Феди с синими, разумеется, был свой чат, где куратор и правда строчил смски, полные внутреннего негодования. Почему внутреннего? Потому что сам текст в чате Федя писал сухо и старательно-обиженно. «Прошу всех участников синей группы вернуться к плановому занятию». Ниже: «Нарушение групповой устойчивости недопустимо». Ещё ниже: «Мы сегодня работаем с внутренним сопротивлением».

Выглядело вполне по-деловому, но если выпрямлять через синтезатор речи на русский-понятный, всё было куда проще: «где вы есть, засранцы, и какого хрена вы пропускаете занятие⁈».

Что тут скажешь, внутреннее сопротивление уже стояло у стенки спортзала и чесало затылки.

Я вернул пацану телефон.

— Хорошо. Ну, раз пришли — слушаем внимательно. Только прежде, — я перевёл взгляд сначала на Глеба, а затем и Леона. — Давайте дадим нашим наблюдателям пару секунд определиться.

— С чем, Роман Михалыч? — уточнил Глеб.

— С тем, Глебушка, вы с нами или вы против нас? Я просто не люблю, когда что-то делается наполовину.

— На полшишечки, — тотчас прокомментировал кто-то из-за моей спины и аж хрюкнул от удовольствия.

— Оно самое, — подтвердил я, улыбнувшись уголком рта. — Чтобы вам ни говорили ваши предыдущие воспитатели, но мир в основном состоит из чёрных и белых цветов. Так что — либо к стенке, мои хорошие, либо идите дальше, куда шли.

Я по глазам пацанов видел, что уйти они были бы и не прочь. Вот только заставил их остаться тот эффект, который был произведён после рассылки в чат их папашам. И, помня об этом, пацаны всё-таки решили остаться. Ну или сделали вид. Впрочем, неважно, потому что сначала Леон, а затем и Глеб вместе со своими подельниками таки встали у стены вместе с красными.

Вот теперь можно было начинать.

Синие у стенки мгновенно притихли. Даже красные перестали изображать скуку так активно. Я прошёлся вдоль ряда медленно, сцепив руки за спиной и одновременно на ходу отмечая, как пацаны держат строй. Мелочь, казалось бы, но говорит о многом при первом же взгляде. У синих, по крайней мере у тех пацанов, что пришли, было много зажатости. В отличие от красных — у этих, напротив, было много лишней наглости. В обоих случаях работа предстояла богатая.

— Сразу договоримся, — сказал я. — Занятия у нас называются «пашем до потери пульса». Секция для тех, кто готов впахивать и уважать других. Кто пришёл показать, какой он хищник, может сразу идти обратно в зоопарк. Там кормят по расписанию и табличка красивая.

Синие отреагировали живо. Ренат засмеялся слишком громко, сам испугался и тут же втянул голову. Леон и Глеб, уже по классике, переглянулись, видимо, не до конца определившись, кто из них лев, а кто тигр.

— Роман Михалыч, — Глеб попытался