Элеонора не слышала, что я скажу её возлюбленному. Одновременно я вытянутой ладонью показал, чтобы она не шла следом.

Владик всё ещё орал из динамика, не благим матом, но близко.

— Я уже вам не завидую, но ничем хорошим для вас это не закончится по определению. Вот только со своими психологическими экспериментами держитесь подальше от Элеоноры и спортзала! — не унимался Владик. — Поэтому разворачивайтесь ровно на сто восемьдесят градусов и выметайтесь! Пока я на вас жалобу собственноручно не составил!

Во как… Я дал ему выговориться, пока хватило дыхания.

— Ты всё сказал? — спросил я, когда его словесный поток всё-таки иссяк.

— Что значит «ты», мы с вами на брудершафт пили, Роман Михайлович?

— То и значит, Владик, что я пожалел хрупкую психику твоей возлюбленной, в отличие от тебя. Она сейчас наш разговор не слушает, — продолжил я. — А вот тебе скажу, знаешь практику психологического воздействия: варежку прикрой, а то прилетит?

— Да как вы…

— Владик, я, если что, практикующий психолог и могу очень быстро организовать тренинг по типу «глаз на жопу натяну». И у меня как раз есть свободное окошко в расписании, куда я могу тебя записать. Так что не доводи до греха.

Владик замолчал. Естественно, что такой формат диалога этому чудику был непривычен. Интересно даже, насколько он далеко заходил в своих предыдущих разговорах с Ромой? Понятно, что реальный тренинг моего авторства я проводить не собирался, но рассчитывал на то, что тут хватит одной голой психологии. И расчёт сработал. Владик на том конце провода, совершенно ошарашенный, всё-таки замолчал. Потерял дар речи, бедняга. Ровно это, чтобы он наконец меня начал слушать, я и хотел провернуть.

— Роман Михайлович, откуда вы такого нахватались? — выпалил он совершенно ошарашенно. — Это невозможно. Всё, что так или иначе связано с насилием, в нашем лагере категорически не приветствуется!

— Да вот оттуда и нахватался, — невозмутимо ответил я, меняя тональность. — Папа одного из учеников приезжал и предложил открыть клуб самообороны. А ему директор отвечает: насилие в нашем лагере категорически не приветствуется по уставу.

— И что? — осторожно спросил Владик.

— А папа этого ученика говорит: устав, конечно, вещь уважаемая, но если его использовать вместо здравого смысла, он этот самый устав кому-нибудь в задницу засунет. И да… говорил он это с таким серьёзным лицом, что я лично проверять бы не стал.

На том конце провода опять стало тихо. Уже лучше. Владик с головой провалился в мыслительный процесс.

— Это кто такое сказал? — спросил Владик уже заметно спокойнее.

— Да я фамилию не запомнил, — ответил я. — Паренька, ну, в смысле его сына, Андрюшей зовут. Из синей группы, Федькин он.

Я прямо услышал, как Владик сглотнул.

— Андрюша… — переспросил Владик. — Из синей группы?

— Он самый. Крупный такой пацан, с фингалом под глазом. Очень живой мальчик. Сразу видно, характер есть, только пока в разные стороны торчит.

— Вы про Андрея Бельского? — спросил Владик уже почти шёпотом.

— Может, и Бельского, — сказал я. — Я пока фамилии не все выучил. Но папа у него разговорчивый.

Владик задышал в трубку как паровоз. Видимо, перед его глазами встал тот самый лысый шкаф Николай Иванович.

Я не стал его торопить. Пусть человек сам дойдёт до правильного вывода. Так даже надёжнее будет.

— Роман Михайлович, — продолжил он наконец уже совсем другим тоном. — Давайте не будем передёргивать. Я просто говорю, что спортивные занятия должны проходить по утверждённому регламенту.

— Прекрасно, Владислав Анатольевич. Вот теперь мы разговариваем как взрослые люди. У меня есть разрешение директора и одобренная педсоветом методика. Вы сейчас запрещаете мне пользоваться спортзалом по этой методике?

— Я не запрещаю, — быстро поправил Владик.

— Тогда что вы делаете?

— Ну как… уточняю.

— Давайте уточним до конца. Мне нужен зал утром и вечером. Утром — в семь. Вечером — по сетке, чтобы не мешать занятиям Элеоноры Филипповны. Я хочу, чтобы дети меньше били друг друга в коридорах и вымещали агрессию в зале.

— Но это всё равно выглядит как единоборства, — слабо возразил Владик.

— А если один пацан падает лицом в тумбочку, и полёт корректирует второй пацан, как это называется? — уточнил я. — Вы же взрослый человек, Владислав Анатольевич. В лагере уже есть насилие. Вопрос только в том, кто им управляет.

Он не ответил сразу. Я усмехнулся и добавил примирительно:

— Я могу, конечно, сказать Андрюшиному папе, что клуб самообороны упёрся в ваше, Владислав Анатольевич, нежелание. Но мне кажется, это будет не самый разумный путь. У человека фантазия богатая…

— Не надо никому ничего говорить, — быстро сказал Владик и аж поперхнулся слюной. — Давайте без родителей обойдёмся.

— Вот и я за это. Родителей надо подключать, когда взрослые сами не справляются. Мы же с вами справляемся?

— Справляемся, — выдавил он.

— Отлично. Тогда фиксируем: утро — семь часов. Вечер — по расписанию, когда ближайшее нормальное окно.

Он кашлянул. Кажется, даже хотел обидеться, но вовремя вспомнил про Андрюшиного папу и снова выбрал определённость вместо неопределённости.

— Хорошо, — заключил он. — Семь утра я поставлю. Вечернее время уточню и передам Элеоноре Филипповне. Но занятия только под контролем и строго в рамках утверждённой методики.

— Разумеется. Я же психолог, а не организатор подпольного бойцовского клуба.

— После ваших выражений я уже не уверен.

— Это вы ещё папу Андрюши не слышали.

— Роман Михайлович…

— Всё, молчу. Берегу вашу хрупкую управленческую психику.

Я понял, что разговор закончен: Владик, конечно, не сдался красиво, зато сдался практически.

— Владислав Анатольевич, любезный, вы Элеоноре Филипповне своё решение озвучите?

— Да… конечно… прямо сейчас?

— Ну конечно, одну секундочку — я сейчас ей трубочку передам.

Я вышел из-за угла. Элеонора Филипповна стояла ровно там, где я её оставил, только смотрела так, будто я вернулся не из телефонного разговора, а с маленькой победоносной войны.

— Ну? — спросила она. — Как понимаю, Владислав Анатольевич тебе всё доступно объяснил? Ты на моего Владика не обижайся, Ромка, он у меня мужчина взрывной, настоящий самец.

— Всё хорошо, — сказал я. — Владислав Анатольевич оказался человеком разумным.

Элеонора, не поняв, о чём я, даже лоб нахмурила. А я протянул ей трубку.

— На, поговори