— Поговорим? — Он уставился на меня с ужасом. — Поговорим⁈ Вы в каком состоянии вообще это слово сейчас употребляете? Отец Андрея сказал, что пасть мне порвёт!

— В нормальном состоянии, — я чуть пожал плечами. — Вполне рабочем. Вы, Олег Дмитриевич, кстати, для поднятия общего тонуса можете с нами завтра в родничок окунуться.

Олег Дмитриевич побледнел и снова заметался.

— Вы точно не в себе…

Директор вдруг резко остановился, глянул на диван у стены, на шкаф и плед, который лежал у кресла, и лицо у него стало деловым. Это был плохой признак. Значит, человек придумал план.

— Так, — сказал он быстро. — Ладно. Слушайте меня внимательно. Сейчас мы сделаем так. Я вам оформлю больничный.

— Не надо.

— Надо! Очень надо! Мы скажем, что вам плохо. Давление. Температура. Голова. Спина. Да что угодно. Или ещё лучше — вы здесь приляжете. Давайте я вас сейчас пледом накрою. Ну а что? Как будто вы просто мебель. Только не шевелитесь, Роман Михайлович.

Он уже схватил плед и реально собирался идти ко мне.

Я поднял ладонь.

— Олег Дмитриевич, пожалуйста, не выдумывайте. Я за всё, что делаю, готов ответить.

Директор растерянно захлопал глазами, держа в руках плед. Он ещё что-то хотел добавить, но в коридоре уже раздались быстрые тяжёлые шаги. Потом дверь без стука распахнулась, и в кабинет вошёл лысый, крепкий, «дорогой» с головы до ног мужик. С золотым браслетом на запястье и с рожей, явно привыкшей начинать разговор с наезда.

Он даже на меня сначала не посмотрел. Сразу напал на директора:

— Слышь, Олежек, где этот твой психолог? — зарычал мужик. — Я его размажу к чёртовой матери!

— Николай Иванович… — директор осёкся.

Я же смерил возмущённого папашу взглядом и сухо сказал:

— Вот я.

Глава 23

Батя Андрюши повернул голову, смерил меня взглядом и шагнул ближе. Олег Дмитриевич вздрогнул, будто ещё надеялся успеть спрятать меня за шкафом, потом отступил к двери и в полной растерянности выдал:

— Роман Михайлович, если вас будут убивать, вы, пожалуйста, не кричите. Всё равно я вам ничем помочь не смогу.

После чего выскользнул в коридор и прикрыл дверь, оставив нас вдвоём.

Лысый подошёл вплотную и схватил меня за руку выше локтя.

— Слышь ты, чучело психологическое, чё ты против моего малого имеешь? — прохрипел он, обдавая меня чесночным смрадом.

Вот только лысый явно не рассчитал заход. Папаша пришёл пугать додика психолога… но попал не туда, куда рассчитывал.

Я тут же врезал носком по его голени. Жёстко, без замаха — аккурат носом туфля. Лысый тотчас попятился, хватаясь за ногу, и зашипел. Я же рванул его на себя, провернул руку, беря на излом, и через секунду уже вдавил его наглую рожу в столешницу.

Да, стоит признать, что если бы этот лысый шкаф был готов, так легко бы не вышло. Только он не был готов.

Одной ладонью я прижал его затылок, второй держал руку на изломе. Он охнул, попытался рвануться и высвободиться, только поздно.

Стол жалобно скрипнул.

— Замер, — предупредил я. — Или рука будет в другую сторону торчать. Вправлять очень больно, поверь моему опыту.

— Ты… ты охренел? — прохрипел он в стол, брызжа слюной от возмущения.

— Вот этому я и учу пацанов, — сухо сказал я. — Чтобы, когда на них кто-то попрёт, они могли дать сдачи.

Разгорячённый папаша дёрнулся ещё разок, чтобы наверняка. Я же чуть сильнее вдавил его лицом в дерево и надавил на запястье до щелчка.

— Твой сын попёр на того, кто слабее, — продолжил я. — Получил по заслугам. Я бы на твоём месте уши ему оборвал не за то, что получил, а за то, что полез на слабого.

Лысый перестал дёргаться не сразу. Сначала он ещё пару секунд проверял, можно ли вырваться силой, потом затих и тяжело задышал в столешницу. Злость из него никуда не ушла, просто он наконец начал включать башку.

— Ты знаешь, кто я? — прохрипел он. — Я тебя отсюда вперёд ногами вынесу! У меня внизу пацаны — охрана…

— Сейчас ты отец пацана, который полез на слабого и получил сдачи, — перебил я. — Остальное потом расскажешь.

Лысый зарычал, снова попытался высвободиться, и я чуть довернул кисть. Ломать не стал, но ясность внёс. Папа-шкаф зло выругался и тут же замер.

Лысый замолчал. Нет, сразу он не поумнел, но смысл услышал правильно. Он ещё тяжело дышал, но вырываться перестал. В девяносто шестом он, может, и сам кому-то за такие дела объяснял бы возле гаражей, что на слабом силу не показывают. А теперь приехал защищать ровно такой же косяк собственного сына.

— Ты базар-то фильтруй, — прохрипел он.

— Фильтрую, — ответил я. — Поэтому и говорю тебе сейчас, пока дверь закрыта. Твой малой полез на слабого. Получил. Это не беда. Беда будет, если ты его за это ещё и погладишь по головке. Тогда он решит, что батя всегда подъедет и вывезет. А потом однажды не вывезет.

Лысый шумно втянул воздух.

— Думаешь, я сам этого не понимаю?

— Понимаешь. Только сейчас тебе злость мешает — ты ж приехал за сыном косяк прикрывать.

Папаша снова напрягся, но уже не рванулся. Просто лежал, дышал и молчал. Я понимал, что ему ну очень не хотелось соглашаться вслух.

— Отпусти, — сказал он наконец сквозь зубы. — Понял я. Малой дурканул. На слабого полез. Это не по-мужски.

Я подержал его ещё секунду, потом убрал ладонь с затылка, отпустил руку и отступил на шаг.

Лысый медленно выпрямился. Провёл растерянно ладонью по лысине и посмотрел на меня уже без прежнего наезда. Конечно, в его глазах ещё искрилась злость, но рядом с ней появилось и понимание, что приехал он с одной картинкой, а получил совсем другую.

— Ты потом ещё мне спасибо скажешь, — обозначил я, — что я твоего пацана жизни учу.

Он посмотрел ещё пару секунд, потом вдруг коротко кивнул и протянул руку.

— Понял, — сказал он. — Малого моего надо в руки брать. Инвентарь куплю. Дело полезное.

Я пожал ему руку.

В этот момент дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щель осторожно заглянул перепуганный насмерть Олег Дмитриевич. Вид у него