когда они вернулись в крепость, сидел на лежанке с перевязанной грудью. Его лицо было бледным, но глаза горели. Рядом стояла глиняная миска с каким-то отваром — Исмаил велел пить каждые два часа, чтобы проклятие не пошло дальше.

— Показывай, что взяли.

Али выложил добычу на расстеленный войлок. Джавад долго перебирал кристаллы, проверяя их на свет, пробовал на зуб монеты, осмотрел каждую рунную пластину, потом кивнул:

— По справедливости: десятая часть в общую казну отряда. Остальное — ваше. Ты, как глава пятёрки, получаешь долю командира — пятую часть от общей добычи твоего отряда. И отдельно — как маг третьего ранга имеешь право на личную долю из казны гарнизона. Иди к Адилю-ага, он распределяет.

Адиль-ага, старый учётчик, сидел у штаба, окружённый тюками и сундуками. Перед ним стояла длинная очередь — воины, маги, фейсалы. Все хотели получить своё, и каждый считал, что ему должны больше всех. Адиль работал быстро, пальцы щёлкали на счётах, голос звучал ровно, без эмоций.

— Али ибн-Ибрагим, — он сверился со списком, написанным витиеватым почерком на дорогой бумаге. — Отряд Джавада, пятёрка… убийство волхва, пленение шаманки… — Он щёлкнул на счётах. — Тебе причитается… пять золотых из общей казны гарнизона за личные заслуги. Плюс твоя доля от отряда… ещё три. Итого восемь золотых.

Он отсчитал монеты — тяжёлые, с изображением султана, с арабской вязью по краю. В свете масляной лампы золото тускло блестело, переливаясь тёплым, живым светом. Али сжал их в кулаке. Никогда в жизни у него не было столько денег. В прошлой жизни, в Москве, восемь золотых — это было бы целое состояние. Здесь — тоже.

— И ещё, — Адиль понизил голос, оглянувшись по сторонам, — за шаманку тебе отдельно заплатят в гильдии. Такие вещицы — они любят изучать. Говорят, у неё кровь древнего рода Кара-Буги, а в их роду секреты передавались от матери к дочери тысячу лет. Может, ещё золотых пять дадут.

Али кивнул и отошёл, чувствуя на себе завистливые взгляды. Среди очередников был Хасан — тот самый, с которым он дрался на дуэли. Хасан смотрел на него с ненавистью, но ничего не сказал. Его время прошло. Али знал, что это не конец, но сейчас, в этой крепости, где каждый день мог стать последним, Хасан был не опасен.

К вечеру, когда солнце село и в крепости зажглись магические огни, Али пошёл посмотреть, как разместили пленниц.

Их держали в подвале восточной башни — там, где раньше были склады с зерном. Теперь это был временный невольничий рынок. Несколько купцов, пришедших с подкреплением, уже крутились тут, оценивая товар. Толстый купец в богатом халате, с маслеными глазками и длинной, заплетённой в косицу бородой, торговался с Адилем за двух воительниц. Другой, помоложе, с цепким взглядом и золотым перстнем на пальце, разглядывал молоденькую девушку, заставляя её поворачиваться, как лошадь на базаре.

Шаманка сидела в углу, прикованная цепью к кольцу в стене. Её руки были связаны за спиной, но она держалась прямо, не опуская головы. Свет масляной лампы падал на её лицо, высвечивая высокие скулы, полные губы, тёмные, чуть раскосые глаза. Рубаха, разорванная при захвате, сползла с плеча, и Али невольно задержал взгляд на крутом изгибе груди, прикрытой лишь тонкой тканью. Кожа у неё была смуглая, гладкая, с едва заметным блеском.

Она заметила его взгляд и усмехнулась — горько, с вызовом, обнажая ровные белые зубы.

— Любуешься, победитель? — голос её был хриплым, с гортанным акцентом, но в нём слышалось что-то, от чего кровь прилила к щекам. — Или пришёл взять своё?

— Я пришёл посмотреть, жива ли ты, — ответил Али, стараясь говорить спокойно. — Ты ценная добыча. Мёртвая ты стоишь меньше.

— Живая я стою дорого, — она чуть подалась вперёд, и рубаха соскользнула ещё ниже, открыв почти всю грудь. Али заметил, как напрягся стоящий рядом купец — толстый, с маслеными глазками, — как его рука потянулась к поясу, проверяя, на месте ли кошель. — Мой отец заплатит. Или ты хочешь получить плату иначе? Здесь, в этой крепости, многие хотели бы получить плату от меня.

Она усмехнулась, и в её усмешке была такая горечь, такое презрение к нему, к купцу, к этой крепости, к этой войне, что Али вдруг почувствовал себя неуютно. Он вспомнил, как сам, в клетке, смотрел на своих хозяев. С такой же ненавистью. С такой же тоской.

— Она пойдёт в гильдию. Там решат.

Он отвернулся и вышел из подвала, стараясь не смотреть на других пленниц. За спиной раздался тихий, гортанный смех, который прервался грубым окриком охранника.

Выйдя из подвала, он наткнулся на Тарика. Молодой фейсал переминался с ноги на ногу, явно поджидая его. На его лице, изрезанном шрамом, было выражение неловкости.

— Командир… насчёт тех двух воительниц… — начал он и запнулся.

— Что с ними?

— Их хочет купить Амир-ага. Вернее, его семья. Говорят, им нужны служанки в дом. Язид прислал человека, спрашивает, можно ли без торга, по-соседски.

Али удивился. Амир был мёртв, но его род в Сарандии, видимо, уже распоряжался имуществом. Сын Амира, Язид, о котором старый воин говорил перед смертью, уже взял на себя заботу о хозяйстве. Али представил себе мальчишку, который только что потерял отца и теперь пытается вести дела, и внутри шевельнулась жалость.

— Передай, что я не против. Но пусть заплатят по справедливости. Две воительницы, умелые, здоровые — это не меньше трёх золотых. Амир отдал жизнь за крепость, но торг есть торг.

Тарик кивнул и ушёл, а Али остался стоять, глядя на звёзды. Они были огромными, яркими, совсем не такими, как в Москве. Здесь, над степью, звёзды казались ближе, словно можно было дотянуться рукой. В голове вертелись цифры: восемь золотых плюс, возможно, ещё пять за шаманку. Тринадцать золотых. В Сарандии на эти деньги можно было купить небольшой дом в бедном квартале или снять комнату в доходном доме на год с возможностью выкупа. Или купить хорошего коня, доспехи, книги.

Он подумал о Лейле. О том, что возвращается к ней не просто учеником, а воином, командиром, магом третьего ранга. И, может быть, ему стоит перестать жить в казарме. Начать новую жизнь. Ту, которую он заслужил.

На рассвете третьего дня после битвы караван двинулся на юг.

Али сидел в седле, чувствуя, как под ним ровно дышит конь — тот самый рыжий буцефал, который пережил