Он хлопнул в ладоши. Воздух сгустился, превратился в воду, вода — в лёд, и тысячи ледяных копий устремились к чингизиду со всех сторон. Каждое копьё было покрыто рунами, и эти руны светились белым, рассекая тьму.

Чингизид поднял руки, и вокруг него закрутился ураган. Ледяные копья врезались в стену ветра и разлетались осколками. Но несколько всё же достигли цели — они впились в крылья чингизида, и синее пламя вокруг него померкло. Голубая кровь брызнула из ран, засветилась в темноте.

— Хорошо, — сказал чингизид, и в его голосе зазвучало что-то похожее на уважение. — Ты не потерял форму, Ворон.

— А ты стал слабее, чем я помнил.

— Ты помнишь меня? — чингизид усмехнулся. — Мы встречались?

— Три века назад, в Багдаде. Ты был моложе. И глупее.

Чингизид рассмеялся. Это был сухой, каркающий смех, от которого по спине бежали мурашки. Даже на стенах крепости воины невольно пригибались, чувствуя, как эта древняя сила давит на плечи.

— Три века. Как быстро летит время.

Он атаковал. Молнии — не одна, а десятки, сотни — ударили в Аль-Гураба. Синий свет затмил всё вокруг, и на мгновение показалось, что архимагистр исчез в этом потоке. Но Аль-Гураб не уклонялся. Он поднял руку, и перед ним выросла стена из чистого света. Молнии врезались в неё и рассеивались, не причинив вреда.

— Свет, — сказал чингизид. — Твоя любимая стихия. Ты не изменился, Ворон.

— А ты всё так же полагаешься на грубую силу.

Аль-Гураб поднял обе руки. Небо над степью изменило цвет. Вместо туч появилось сияние — яркое, ослепительное, как солнце в зените. Он призывал солнечный луч — заклинание седьмого ранга, способное испепелить целую армию. Воздух вокруг загудел, нагреваясь, и даже на стенах Ак-Сарая воины почувствовали этот жар.

Чингизид не остался в долгу. Он раскрыл крылья, и над ним развернулась чёрная туча, из которой били молнии. Ветер завыл, рвя землю, поднимая в воздух камни и песок. Он призывал шторм конца — заклинание, которое в древности уничтожало города.

Они ударили одновременно.

Свет и тьма столкнулись. Земля содрогнулась. Стены Ак-Сарая затрещали. Воины с обеих сторон упали на колени, прижатые чудовищной аурой двух архимагистров. Али, стоящий на стене, чувствовал, как прана в его теле бурлит, не в силах найти выход. Лейла рядом вцепилась в его руку, и её лицо было белым. Варг, зарычав, упал на четвереньки, его звериная сущность не выдерживала этого давления.

Несколько секунд — и оба архимагистра отброшены назад.

Чингизид упал на одно колено. Его крылья были изодраны, синее пламя почти погасло. Из плеча сочилась светящаяся голубая кровь. Он дышал тяжело, но в его глазах всё ещё горел тот холодный, спокойный огонь.

Аль-Гураб тоже был ранен. Его чёрная мантия была прожжена, из плеча текла такая же светящаяся кровь — но серебряная, не голубая. Он стоял прямо, но Али видел, как дрожат его руки.

— Ты силён, Ворон, — сказал чингизид, поднимаясь. — Сильнее, чем я думал.

— А ты — опасен, — ответил Аль-Гураб. — Если вернёшься, я убью тебя.

— Вернусь. Не один.

Чингизид свистнул. Из степи вылетели его всадники — сотня отборных воинов на быстрых конях. Они подхватили его, а также верхушку хазарских родов — старейшин Кара-Буги, Ак-Тугана, Курултая. Волхво, оставшиеся шаманов, тысяцких. Они уходили в степь, растворяясь в темноте, и только синее зарево над их головами ещё некоторое время напоминало о том, что здесь был враг.

Аль-Гураб смотрел им вслед. Он мог бы ударить в спину. Мог бы уничтожить их всех одним заклинанием. Но он не сделал этого. Битва насмерть с архимагистром это риск, на который он не был готов. И он знал: чингизид тоже не готов. Сегодня они разошлись.

На стенах крепости воцарилась тишина. Только ветер свистел в камнях, да где-то внизу стонали раненые. Али опустился на колени, чувствуя, как дрожат ноги. Лейла обняла его, прижалась, и он чувствовал, как её сердце бьётся в такт его собственному.

Рассвет был бледным, выцветшим. Степь дымилась, воронки от взрывов, обломки шатров, тела. Лагерь хазар был уничтожен — не полностью, но настолько, что они не вернутся сюда до весны. Чёрные пятна на земле, обугленные остатки шатров, брошенное оружие — всё это напоминало о том, что здесь была армия.

Али стоял на коленях у тела Амира. Санитары уже прикрыли его лицо, но Али видел его таким, каким он был вчера: живым, сильным, усмехающимся. Он смотрел на него и вспоминал их первые тренировки, когда он учил его держать меч, когда показывал, как вкладывать прану в удар, когда говорил: «Ты воин, Али. Не только маг». Вспоминал его смех, его усмешку, его предчувствие смерти, которое он так и не смог обмануть.

Он взял амулет — волчью кость, — который Амир отдал ему перед вылазкой. Кость была тёплой, гладкой, и в ней ещё чувствовалась прана, которую Амир вливал в неё годами. Али сжал её в кулаке и почувствовал, как его собственные каналы отозвались на эту силу. Это было как прощание.

Лейла подошла, села рядом. Она ничего не сказала. Только обняла его, прижалась, и он чувствовал, как её сердце бьётся в такт его собственному. Её пальцы гладили его спину, и в этом прикосновении было всё, что она не могла сказать словами.

Джавад, раненый, с перевязанной грудью, подошёл, опираясь на меч. Он смотрел на Амира, и в его глазах была усталость, смешанная с горечью. Его доспехи были изломаны, лицо в копоти, но он стоял прямо, не позволяя себе слабости.

— Он знал, на что шёл, — сказал Джавад. — Он спас нас. Своей жизнью.

— Я знаю, — ответил Али. — Я должен был…

— Ты ничего не мог сделать. Против седьмого ранга никто не мог. — Джавад положил руку на плечо Али, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Он пал как воин. Как и хотел.

Варг подошёл, опустился на корточки рядом с телом Амира. Его глаза, ещё не окончательно принявшие человеческий облик, светились жёлтым. Он молчал долго, потом протянул руку и коснулся плеча Амира.

— Хороший был человек, — сказал он хрипло. — Для человека.

Тарик и Хаким, оба раненые, но живые, стояли чуть поодаль, и их лица были серыми от усталости. Они не знали,