рядом, чувствуя, как её тепло согревает даже сквозь холод степной ночи. Она протянула ему кружку с горячим травяным отваром, и он сделал глоток, чувствуя, как горьковатое тепло разливается по телу.

— Ты выполнил обещание, — сказала она, кладя голову ему на плечо. — Вернул амулет. Рассказал о нём.

— Он заслужил, чтобы его помнили, — повторил Али. — Я бы хотел, чтобы и меня кто-то помнил.

— Тебя будут помнить, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её взгляде была уверенность, которая не нуждалась в доказательствах. — Я позабочусь об этом. Но не потому, что ты умрёшь героем. Потому что ты будешь жить. Долго. И сделаешь много великого.

— Ты так уверена?

— Я знаю, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, домашнее, что заставило его забыть о холоде и гари. — Ты же Али ибн-Ибрагим. Ты выжил там, где другие пали. Ты справишься.

Город встретил их шумом и суетой.

Слухи о победе разлетелись быстрее, чем караван успел дойти до ворот. На улицах толпился народ, женщины бросали цветы, дети бежали за всадниками, выкрикивая имена героев. Женщины в чёрном смотрели из-за решёток окон, мужчины кивали, старики поднимали руки в благословляющем жесте.

Али чувствовал себя неуютно. Он не привык к славе. В прошлой жизни он был никем — офисный работник, которого даже коллеги запоминали с трудом. Здесь, в этом чужом мире, он вдруг стал кем-то. Это было странно и немного пугающе. Слишком много лиц, слишком много ожиданий.

Лейла, напротив, улыбалась, и в её улыбке было что-то новое, счастливое, гордое. Она сжимала его руку и время от времени бросала взгляды на толпу, словно говоря: «Видите? Это мой герой».

У ворот академии их встретили Юсуф и Ахмед. Оба были живы, хотя Ахмед щеголял повязкой на руке — зелье, которое он варил, взорвалось, когда он пытался усилить его кровью василиска. Лицо его было в копоти, но он сиял, держа в руках какой-то пузырёк с мутной жидкостью, которую он то и дело подносил к свету, проверяя цвет.

— Али! — Юсуф обнял его, похлопал по спине. — Ты живой! А мы уж думали, когда слухи пришли про того архимага…

— Живой, — усмехнулся Али, чувствуя, как тепло разливается в груди. — И, говорят, даже герой.

— Герой, герой, — подтвердил Ахмед, сжимая его руку здоровой кистью. — Там уже такие слухи ходят… что ты волхва убил, что тебя сам Ворон похвалил, что тебя повысили до третьего ранга прямо на поле боя. А ещё говорят, что ты шаманку пленил. Это правда?

— Слухи часто врут, — ответил Али, хотя знал, что в этот раз они близки к правде. — Но я действительно получил третий ранг. И шаманку мы взяли. Она в обозе.

— Машалла! — Юсуф покачал головой. — Всего полгода, а ты уже третий ранг. А я всё ещё второй. Что же ты так быстро?

— Учился, — Али улыбнулся. — У вас тоже будет время. Мы все ещё в начале пути.

Они пошли в сторону общежития, и Али заметил, как изменилась академия. На стенах горели новые руны, во дворе тренировались молодые ученики — те, кого раньше здесь не было. Война призвала под знамёна всех, кто мог держать заклинание.

— У нас пополнение, — пояснил Юсуф, заметив его взгляд. — После битвы при Ак-Сарае султан объявил новый набор. Говорят, через месяц отправят следующую партию на север. Так что готовятся.

Вечером, когда они сидели в таверне «Цветок пустыни», к Али подошёл посыльный от Аль-Гураба — мальчишка лет двенадцати в ливрее гильдии, босой, с медной пластинкой на груди.

— Али ибн-Ибрагим? — пискнул он, протягивая запечатанный свиток. — Магистр Аль-Гураб велел передать: завтра в полдень. Личная встреча. Не опаздывать.

Али взял свиток, сломал печать. Внутри — короткая строка, написанная каллиграфическим почерком: «Жду. Аль-Гураб». Он кивнул, допил шербет и посмотрел на Лейлу. Та сидела, обняв подругу-связистку, и смеялась. Её лицо, освещённое масляными лампами, казалось вырезанным из слоновой кости — тёмные глаза, высокие скулы, губы, чуть приоткрытые в улыбке.

— Лейла, — позвал он, когда они остались одни на крытой веранде, где пахло жасмином и дымом кальяна.

— Да?

— Я хочу кое-что спросить. Когда всё устаканится… я думаю снять дом. Или купить. В городе. Чтобы не в казарме жить.

Она посмотрела на него с удивлением, потом улыбнулась, и в улыбке её было что-то тёплое, домашнее.

— Ты предлагаешь мне переехать к тебе?

— Я предлагаю нам… — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы у нас было своё место. Где мы могли бы быть вместе. Где нас никто не тронет.

Она взяла его за руку, провела пальцами по шрамам на ладони — следам ритуалов, которые так и не зажили до конца.

— Это дорогого стоит. И не только в деньгах. — Она помолчала, и её лицо стало серьёзным. — Мой отец будет недоволен. Он уже спрашивал о тебе. Узнал, что мы вместе. Сказал, что бывший раб — не пара дочери визиря.

Али помрачнел. Визирь. Он знал, что Лейла из знатной семьи, но не думал, что настолько. В его голове промелькнула картина: богатый дом, слуги, высокомерные взгляды. Он представил, как смотрит на него отец Лейлы — свысока, как на вещь, которую можно купить или выбросить.

— Он сказал это тебе?

— Он сказал это мне. А я сказала ему, что сама решаю, с кем мне быть. — Она усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень. — Он не отстанет. Он уже ищет мне жениха из знатного рода. Говорит, что пора, что я засиделась. Племянник эмира из Багдада. Богат, знатен, связи при дворе халифа.

— А что ты?

— Я сказала, что подожду. Что война ещё не кончилась. Что ты ещё станешь кем-то, с кем он не побрезгует породниться. — Она помолчала, потом посмотрела ему прямо в глаза. — Ты ведь станешь, Али?

Он сжал её руку.

— Стану. Я обещал тебе. Я обещал себе. И я не собираюсь нарушать слово.

Аль-Гураб ждал его в своей башне. Лаборатория, где когда-то Али прошёл через болезненные ритуалы, теперь казалась почти родной. Всё те же стеллажи, всё те же банки с непонятными существами, всё тот же запах сандала и озона. Но сегодня в воздухе чувствовалось напряжение — словно сам камень