Народная пословица, чаще всего известная человеческим историкам из-за упоминания в переписке Суворовым А. В.; в среде сказов является modus operandi леших и носит скорее угрожающий характер

– И долго я буду ждать?

Голос Марины Ивановны вернул патриарха в действительность. Еще час назад он полагал себя достаточно могущественным, чтобы бросить вызов даже древнему злу, и не терпящая подобной гордыни реальность отвесила отрезвляющего пинка зазнавшемуся наглецу, поместив руки сестры на горло любимой. Новые вводные таковы: обеспокоенно переглядываются телохранительницы матриарха, на небе – ни намека хотя бы на облачко, а на лице Татьяны – впервые в послежизни увиденный им ужас. И цена – единственно честная за самое дорогое в мире. Никакого мелкого шрифта или завуалированных обходных путей в приложении к приложению приложения договора. Марина знала, чего требовать.

Чуть поклонившись, Богдан Иванович с показательным спокойствием ответил:

– Прошу прощения за заминку. Как вы понимаете, прежде чем мы продолжим, я должен передать дела.

Глаза Татьяны расширились, та попыталась то ли вырваться, то ли закричать, но матриарх в одно молниеносное движение заткнула ей рот и ухватила еще крепче парой внезапно отрощенных дополнительных конечностей. «Интересно, – словно откуда-то со стороны глядя на происходящее, отметил Богдан. – Не знал, что она и так умеет». Сделав несколько шагов обратно под сень деревьев, старательно сохранявший внешнее хладнокровие патриарх протянул Марату зонт:

– В наследство Ганбате. Пусть не выпускает из рук, он поймет. И, надеюсь, вы поддержите его в начале пути. Сын в курсе наших планов, он справится.

– Уверены? – буднично переспросил секретарь, с неожиданной для стороннего наблюдателя – это же просто зонт – аккуратностью принимая подарок преемнику. – Он довольно молод…

– Зато семью свою держал в ежовых рукавицах, – прямо напомнил Богдан Иванович очевидное. – Значит, и с нашей вполне совладает. Благодарю. Словам дражайшей сестры я верю, однако, если она внезапно удумает нарушить договор – прошу, не стесняйтесь в средствах и не бойтесь обнажить истинную природу. С Татьяной не должно случиться ничего дурного.

Марат кивнул. Где-то сбоку непонимающе ахнула Велифера. Испуганные заместители, несомненно, были против подобного соглашения, но робели вмешаться, а сам патриарх судорожно размышлял о последних минутах жизни. Теперь, когда сделано важное для других – долг и путь переданы сыну, – осталось самое важное для себя. Может ли он, обладает ли правом во всеуслышание признаться в чувствах, прежде чем шагнуть на солнце?

Страх, написанный на лице Татьяны, не имел ничего общего с беспокойством за собственное благополучие – бариста явственно боялась за него. Облечь в слова все скрываемое звучало так сладко – и так жестоко одновременно. Он сгорит, а она останется. С виной за его смерть – ведь наверняка найдутся те, кто захочет переложить ответственность за единолично принятое решение на жертву. С невозможностью ответить ни да, ни нет на признание, которого не просила. С раной, нанести которую он не имел права. Здесь и сейчас Богдан Иванович безмерно любил и свою бывшую жену, и русалку, каковой та стала, но, пожалуй, определенные вещи лучше все-таки делать молча. Прежде чем секретарь или спутники успели опомниться, патриарх решительно шагнул вперед. Потом еще раз. И еще.

Он ощутил непривычное тепло на коже и тотчас перевел взгляд на Татьяну: Богдан не знал, на что будет похожа смерть, но был точно уверен, кого хочет видеть в последние моменты жизни. В гробовом молчании шокированных вампиров обоих прайдов, под застывшую улыбку матриарха он стоял под палящим солнцем и в последний раз пытался налюбоваться своей мечтой.

Пять секунд.

Десять.

Пятнадцать.

Собственно, больше ничего не происходило.

Одна из ошарашенных спутниц Марины рискнула высунуть самый кончик мизинца из тени – моментально полыхнуло, и с громким взвизгом бедняга втянула руку обратно, лишившись кисти. Тем не менее Богдан Иванович, в упор глядя на Татьяну, продолжал принимать солнечную ванну без каких-либо заметных последствий, и страх на лице русалки постепенно сменялся торжеством того особого свойства, когда становится ясно: это она. Она что-то сделала. Вот же лучшая на свете женщина…

Но внезапные озарения внезапными озарениями, а имидж, будь добр, поддержи сам. Дежурно улыбнувшись и смахнув воображаемую пылинку с рукава, патриарх вежливо обратился к вампиршам:

– Теперь, когда я исполнил свою часть сделки, прошу, отпустите заложницу.

Марина Ивановна, соляным столпом застывшая еще в самом начале его променада, не шелохнулась, и он пошел к ней сам – в спокойном, неспешном темпе делового человека, которому некуда торопиться. Светило солнце, пели птицы, шуршала трава под его ногами, а девять вампиров в молчаливом изумлении следили за этой нежданной прогулкой и вряд ли могли по достоинству оценить красоту так расстаравшегося для них пейзажа. Пожалуй, продефилируй сейчас неподалеку по воде Иисус, и его бы не заметили.

Но не успел Богдан дойти буквально пары метров до женского прайда, как матриарх словно очнулась от шока и заорала:

– Ну уж нет! Нет! Либо ты, либо она. Если выжил – значит, русалка умрет! Такова моя воля!

К крикам Марины брат поневоле привык, но выражение на лице навязанной сестры изумило: даже не отчаяние, а нечто более глубокое и древнее, истинное безумие того, кому нечего терять. Матриарх всегда умела держать удар. Кривилась, ругалась, но смирялась. Неужели сломалась? Или… это он ее сломал?

Богдан Иванович остановился. Он мог за секунду метнуться к Татьяне – но и сестра за то же время могла оную убить. Неужто не устрашится гнева Зеленого Князя? И, кстати, где он? Разве не видит происходящей несправедливости, нарушения во всеуслышание данных обещаний?..

– Не хочу расстраивать, мразенция ты сучная, но лично мне насрать и на тебя, и на твою так называемую волю. Упырь – мужик дельный, и помирать только потому, что тебя петух в жопу клюнул, не будет. И уж тем более руки прочь от Таньки – если, конечно, тебе еще дороги твои собственные лизоблюдки, – раздался справа женский голос, тоном явно обещавший в разы больше неприятностей, чем успел перечислить.

Ну да, конечно. Палочки в колесики – и желательно чужими руками. Чувствуя, как по лицу пытается расползтись совсем уж наглая улыбка, патриарх повернул голову и встретился взглядом с разозленной Араваной. Та появилась словно из ниоткуда в компании нескольких знакомых ему стажерок: определенно, чары леших. Но почему только сейчас, а не до того, как он шагнул на поляну? Зеленый Князь не дорожит его жизнью, но боится потерять Татьяну? Или же… Знает о нем, русалке и солнце больше, чем сам патриарх?

Однако именно в такие моменты и формируется репутация делового человека,