Эти слова бьют меня как пощёчина, наносят сокрушительный финальный удар. Они действительно обо всём знали.

— Наконец-то мы сможем избавиться от этой отвратительной цветовой гаммы, — произносит СиСи, переступая через порог.

— Береги себя, Иви, — бросает Джесс, посылая мне воздушный поцелуй через плечо и беря СиСи за руку, после чего они вдвоём вприпрыжку выходят за дверь.

Я не могу пошевелиться. Моя лодыжка пострадала не так сильно, как нога бедного Бёртона. Мой капкан, должно быть, куда более тупой, но я всё равно не могу освободиться. Я чувствую, как меня охватывает паника, и вспоминаю слова из бабушкиного дневника. Пытаюсь сообразить, не поможет ли мне мудрость, которой она там поделилась. Выход должен быть. Моя история не может на этом закончиться, как не может прийти конец и роду Д'Олобелль.

Раздаётся грохот, и дом содрогается от подвала до самой крыши. Затем один за другим гремят новые взрывы. Трещина в коридоре превращается в провал, стены начинают рушиться. Люстры падают, давя полчища жуков. Из щелей между кирпичами вылетает саранча. Я тянусь к Бёртону, который сползает в мою сторону, волоча за собой капкан по каменному полу, и скрежет металла о камень отдаётся эхом, точно крик. Я знаю, что на столике над моей головой дожидается и наблюдает бабуля-собака. Я вскидываю руки, чтобы схватить её, но промахиваюсь, пока дом рушится вокруг нас, уничтожая столетия истории рода Д'Олобелль.

Золотая тяжесть статуи несётся прямо к моей голове, убивая меня на месте.

Глава 43

С высоты эта сцена выглядит даже довольно поэтично, правда. Я наблюдаю за тем, как она разворачивается, откуда-то из-под потолка, пока дом рушится вокруг моего тела. Частички меня уносятся вверх, в небо, паря над поместьем. Отсюда, сверху, мне видно абсолютно всё как на ладони. Я вижу, насколько мало на самом деле до меня было дела людям, которым я посвятила всю свою жизнь. Никто не плачет. Они просто бегут, надеясь, что от меня ничего не останется, никакого наследия, по которому можно было бы меня выследить.

Я всегда хотела быть хорошей — лучшей, если уж на то пошло. Вот почему я так усердно во всём старалась. Я всю жизнь хотела быть хорошей девочкой, ведь именно так папа называл меня, когда я была маленькой. Я думала, что, если смогу стать ещё лучше, он вернётся. Может быть, даже станет ценить меня больше тех женщин, ради которых он нас бросил. По мере того, как я взлетаю всё выше, я вижу Д'Олобелль во всём его величии — потрескавшийся, разваливающийся, заплесневелый и затхлый, вижу, как огромные куски каменной кладки с грохотом рушатся на землю. Он не бессмертен. Как, в конце концов, и я. Был ли Д'Олобелль изначально гнилым? Была ли гнилой я? Дело в природе или в воспитании? Это я создала свою Котерию лжецов или это они создали меня?

Размышляя об этом теперь, не думаю, что я стала бы сильно менять то, что совершила. Может, обошлась бы меньшим числом убийств? Но всё это делалось ради нашего собственного блага. Ради меня, ради них, ради всех нас. Люди часто думают, будто определение достойно прожитой жизни — это жизнь, наполненная счастьем, любовью и достижениями. И у меня, по крайней мере поначалу, всё это было. Я просто хотела это удержать. Я просто хотела быть любимой.

Пока дом рушится вокруг нас, а моё безжизненное тело покоится на руках у Бёртона, он снимает белое полотенце со своей руки, где оно покоилось неизменно, и вытирает кровь с моего лица. Сохраняя меня безупречной — в смерти так же, как и при жизни.

У меня должна была быть целая жизнь здесь, в Д'Олобелль. Я должна была умереть старой леди в постели бабушки Аллегры, в окружении своей семьи, детей и внуков, чтобы передать проклятие дальше. Теперь, когда Д'Олобелль умирает вместе со мной, я могу хотя бы притвориться, будто это всё-таки произойдёт, но в какой-нибудь другой вселенной.

Люди будут судить меня посмертно. Они сочтут меня монстром, бесчеловечным созданием. Но разве может хоть кто-то искренне заявить, будто сам ни разу в жизни не сворачивал с намеченной дорожки? Будто никогда не совершал поступков, которыми не гордится, — ради любви? Ради признания? Я просто хотела, чтобы меня заметили. Чтобы я значила хоть что-то для кого-то, если уж не для всех сразу. В конце концов, разве не этого хочет каждый? По правде говоря, я не могу придумать ничего более человечного.

Джесс

Некоторое время мы издалека наблюдаем за разрушающимся домом, поддерживая друг друга. СиСи больше не спрашивала меня о Хьюго, и я надеюсь, что никогда не спросит. Думаю, в конечном счёте я была весьма убедительна.

Не знаю точно, кто из нас делает первый шаг, но мы трогаемся с места. Мы выходим за открытые ворота Д'Олобелль — Иви больше не в силах нас остановить — и бредём по дороге. Метафорически сломленные, израненные и растерянные, со штукатурной пылью в волосах. Мы тащимся через поля, слегка потерянные и не знающие, каким должен быть наш следующий шаг. Обычно этим занималась Иви. Ну, то есть принимала решения. Сделала ли я хоть раз в жизни хоть один самостоятельный выбор?

Вы можете посчитать меня слабой, решив, будто я всю жизнь прожила в тени человека, который дёргал меня за ниточки, выверяя каждое моё движение, каждый мой вдох ради собственной выгоды. Но я сильнее неё, я сильнее всех, потому что я смогла выбраться. Теперь мне просто нужно понять, кем я могу стать и на что я способна. В конце концов, как можно познать себя, если ты всегда была лишь тем, кем тебя сделал кто-то другой? Возможно, прямо сейчас я и кажусь героиней этой истории, но, полагаю, любой человек способен оказаться ничуть не лучше Иви, попади он в подходящие обстоятельства. Однако, в отличие от неё, мне не так уж много нужно от жизни, так что собственная алчность меня не погубит. Я просто хочу быть любимой, хочу, чтобы меня заметили. В конце концов, разве не этого хочет каждый? Я не могу придумать ничего более человечного.

Поместье Д'Олобелль, 1 сентября 1965 года

Котерия всё ещё здесь, со мной. Я чувствую их души и прикасаюсь к ним всякий раз, когда прохожу мимо мест, где припрятала их прах. Руфус — в доспехах Дейзи (совсем как при жизни с настоящей Дейзи, в честь которой я и назвала эти доспехи, ха-ха).