Советник, не меняя выражения лица, слегка наклонил голову, но в его глазах мелькнул холодный расчёт.

— Так какой же награды ты желаешь за свой подвиг, мальчик? — сухо произнёс он, скрестив руки на груди. — Только хорошо подумай, прежде чем ответить. В этот раз.

Митёк на мгновение замер, собираясь с духом. Он знал: одно неверное слово — и всё может рухнуть. Но сердце подсказывало ему быть честным.

— Ваша Светлость, — Митёк склонился ещё ниже, почти касаясь лбом мраморных плит, — моё желание остаётся прежним. Анятка и Доня — вот всё, что мне нужно.

Император откинулся на спинку трона, и металл под его рукой издал едва уловимый гул, словно трон одобрял его решение.

— Ну, допустим… — протянул он, задумчиво барабаня пальцами по ледяному подлокотнику, от которого поднимался призрачный иней. — Я вознагражу тебя так, как ты желаешь. А что дальше?

Митёк молчал, сбитый с толку. Он не совсем понимал вопроса Императора — разве не достаточно получить то, о чём мечтал?

Император, заметив замешательство юноши, продолжил, и в его голосе зазвучали стальные нотки:

— Во-первых, я не отдам своего ангела простолюдину. Об этом ты уже знаешь. Значит, мне придётся даровать тебе титул. Хорошо, я дарую тебе… — он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, — ну, барона, к примеру. Ты должен будешь сыграть достойную свадьбу, дать своей супруге кров и достойное её положению обеспечение. И это я говорю только про одну, а ты желаешь сразу двух. У тебя есть земля, дом, слуги? Мои ангелы привыкли к роскоши — к изысканным яствам, шёлковым постелям, к услужливым рукам, которые предугадывают малейшее желание. Ты готов обеспечить им это? Готов ли ты стать не просто мужем, но и защитником, покровителем, человеком, чьё имя будет звучать гордо в стенах этой империи?

— Я… Я думал вернуть их домой, к родителям… — неуверенно, дрожащим от волнения голосом произнёс Митёк. Лицо его налилось пунцовой краской от стыда и досады — краска разлилась от щёк до шеи, сделав его ещё более растрёпанным и нелепым на фоне величественного зала. Только сейчас до него дошёл весь абсурд его просьбы: он стоял перед троном вседержителя, мечтая о простом крестьянском счастье, словно не понимал, что миры не пересекаются так легко. Да, действительно — что он мог им дать, кроме того, чтобы отвезти их обратно в деревню? А захотят ли они сами этого? Он ведь даже не спросил. Мысль эта ударила его с такой силой, что колени едва не подкосились.

— И какова будет их дальнейшая судьба в родительском доме? — усмехнулся Император, слегка наклонив голову. В его глазах мелькнул не злобный, а скорее изучающий блеск — словно он рассматривал редкий экземпляр насекомого, случайно залетевшего в сокровищницу.

— Какой же я дурак… — тихо, почти шёпотом, пробормотал убитый реальностью парнишка. Слова царапали горло, будто осколки стекла.

— Я не расслышал, что ты сказал, — Император чуть подался вперёд, и в этом движении почувствовалась не угроза, а холодное любопытство хищника, наблюдающего за жертвой.

— Я дурак, Ваше Императорское Величие, — уже громче, с горечью, повторил Митёк, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я всё осознал. Я ведь даже не поинтересовался у них, чего они сами хотят, а всё решил… за них…

Император довольно ухмыльнулся и вновь откинулся на спинку трона. Металл под его спиной издал тихий гул — трон одобрял его забаву.

— Ну, это упущение мы сейчас исправим, — произнёс он с ленивой грацией владыки, которому в руки попал неожиданный источник развлечения. Затем, хлопнув два раза в ладоши, зычно возгласил:

— Дония! Ания!

Прошло меньше минуты — и в зал вошли… нет, они не вошли, они буквально вплыли, величаво и гордо, две прекрасные девы с огненными шевелюрами, одетые в лёгкие туники, расшитые золотом и мелкими самоцветами, переливающимися при каждом движении. Их шаги были бесшумны, словно они ступали не по мрамору, а по облакам. В таком виде Митёк их никогда прежде не видел: вместо привычных скромных платьев — изысканные наряды, вместо заплетённых кос — свободные волны волос, сияющих как расплавленное золото. Его сердце заколотилось быстро-быстро, а затем, словно споткнувшись, замерло, пропустив удар. «И куда я полез со своим чумазым рылом…» — пронеслось у него в голове.

Близняшки изящно поклонились Императору, не обратив ни малейшего внимания на преклонившего колени Митька. Их движения были отточены до совершенства — ни тени суеты, ни намёка на волнение. Они держались так, будто весь мир был для них не более чем декорацией, а они — единственными актёрами на сцене.

Император расплылся в блаженной улыбке, словно один только вид этих прекрасных дев доставлял ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Возможно, если верить слухам, так оно и было: говорили, что он собирал вокруг себя самых красивых девушек империи, воспитывал их в уединении, превращая в живые произведения искусства. Разными слухами полнилась Империя про императора и его близняшек.

— Мои цветочки, — ласково, с теплотой в голосе произнёс Император, и в этих словах не было ни капли фальши. — Розы сада моего… — он ни к кому конкретно не обращался — просто озвучивал факт, любуясь их красотой, как любуется коллекционер редким сокровищем. — Девочки мои, вы знаете, что срок вашей службы мне подходит к завершению. Вы уже не бутончики, а полноценные розы, распустившие свои прекрасные лепестки. Ещё немного — и вам придётся покинуть мой сад.

— Да, Ваше Божественное Величие, — ответили они, и их голоса сливались в один, в единый звонкий и певучий перезвон, похожий на звон хрустальных колокольчиков или журчание весеннего ручейка. Каждое слово звучало как мелодия, от которой в зале становилось теплее.

Император вздохнул с явным сожалением, его взгляд задержался на их лицах чуть дольше, чем позволяли приличия.

— Как же вы прекрасны… — прошептал он, а затем, после небольшой паузы, продолжил: — Этот юноша, — он указал взглядом на Митька, и близняшки наконец перевели взгляды на растрёпанного, чумазого оборванца, стоящего на коленях, — своим поступком заслужил высшую награду.

Девочки смотрели на него без гнева, без насмешки — скорее с любопытством, как смотрят на диковинное животное, случайно попавшее в королевские покои. Их глаза — одинаковые, но такие разные по выражению — изучали его, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Спрашивай то, что ты