остановлен, и в прокуратуру прибыл врач-психиатр. Тот поговорил немного с Тони, после чего сообщил краткое резюме, которое в самых общих выражениях сводилось к следующему: арестованный пребывает в глубокой депрессии, которая накладывается на травмирующий опыт насилия в детском возрасте, он демонстрирует симптоматику расщеплённого сознания, отражающую шизофренический процесс или существование в его душе нескольких личностей. Он определённо представляет угрозу для себя и окружающих, в тюрьме его надлежит держать в особых условиях, под максимально строгим контролем конвоя.

Выслушав это, детективы решили повременить с допросом и повезли ДиГразиа в окружную тюрьму для оформления тюремной карточки. После окончания формальностей Тони был на некоторое время оставлен наедине со своими мыслями, впрочем, ненадолго.

Ближе к вечеру последовала поездка в здание суда, где дежурный судья провёл непродолжительные слушания по возможному освобождению под залог. Он согласился с доводами адвоката и решил, что Тони ДиГразиа достоин залога в размере 75 тыс.$ — для арестованного безработного эта сумма представлялась совершенно неподъёмной.

Тони ДиГразиа и его адвокат Эдвард Харрингтон на слушаниях по возможности получения от Тони ДиГразиа биологических образцов для криминалистических исследований. Фотография сделана 11 мая 1989 года.

Во время заседания сотрудник криминалистического бюро штата по фамилии Мартин предложил ДиГразиа сдать образцы волос и слюны для криминалистического исследования. Сразу поясним, что речь шла не о молекулярно-генетическом исследовании — таковых технологий в 1989 году в распоряжении прикладной судебной медицины ещё не существовало — а о сравнении со следами, найденными при обыске вещей и автомашины арестованного. ДиГразия, пребывавший в глубокой апатии, согласился не думая, однако адвокат запретил проводить забор биологических образцов.

Возникла небольшая полемика, сопровождавшаяся довольно неприязненными выпадами с обеих сторон. Судья, некоторое время наблюдавший за пререканиями «законников» и адвоката, в конце концов пресёк спор, заявив о запрете изымать у арестованного биологические образцы вплоть до получения специального разрешения суда на сей счёт. Дату заседания он предложил сторонам согласовать в рабочем порядке.

Минуло несколько дней, и 10 мая произошло событие во многих отношениях знаковое. В тот день особая группа по борьбе с наркотиками при полиции штата провела крупную операцию, взяв штурмом квартиру, в которой готовили на продажу порции колумбийского кокаина. Проще говоря, разбавляли чистый [или относительно чистый] порошок мелом, тальком или любой иной инертной дрянью, позволявшей увеличить вес и объём конечного продукта. Соответственно, и количество получаемых от его продажи денег…

Подготовка этой операции не имела ни малейшего отношения к проводимому Ронни Пиной расследованию, однако работа разных людей и ведомств странным образом пересеклась. Дело заключалось в том, что квартира, в которую вошёл оперативный отряд, была арендована Дональдом Сантосом, безутешным вдовцом, истово скорбевшим на похоронах своей жены Мэри Роуз Сантос 2 мая. В квартире находились четыре женщины, увлечённо работавшие с белым порошком — их всех заковали в наручники и отправили в Бостон, столицу штата, для выяснения степени индивидуальной вовлечённости каждой в преступный бизнес.

Сам Дональд Сантос отсутствовал, кстати, не совсем понятно, как ему удалось улизнуть, ибо за квартирой велась слежка более недели. Тем не менее безутешный в горестях вдовец подался в бега и, по-видимому, правильно поступил, поскольку отдавал себе отчёт в том, что ему нарисует федеральный судья за 60 с лишним фасованных доз кокаина на кухонном столе.

Сюжет складывался, мягко говоря, совсем неоднозначный. 2 мая вся страна видит Донни Сантоса в роли скорбящего вдовца, а уже 10 мая он предстаёт в качестве мелкого драгдилера, фасующего свой «шмурдяк» для розничных торговцев. Получалось крайне некрасиво, сами собой рождались безответные вопросы, например, связанные с возможной расправой наркоторговцев с опасными свидетелями. Может быть, никакого серийного убийцы вообще не существует, может быть, это Донни Сантос [или кто-то подобный ему] убивает болтливых подружек жены? А потом и саму жену для большей надёжности? Насколько искренни свидетели обвинения? Была ли убитая Мэри Роуз проституткой, или же она в действительности выполняла обязанности «бегунка», мелкого торговца наркотиками? И если обитатели района Уэлд-сквер повязаны общими тайнами, то как окружная прокуратура может оперировать их показаниями? Среди тамошней публики кому-то вообще можно верить?!

История, связанная с раскрытием наркопритона в квартире Дональда Сантоса, обсуждалась в средствах массовой информации, и прежде всего местными радиостанциями, на протяжении нескольких последующих месяцев. Случившееся 10 мая можно сравнить с травматичным откровением, заставившим добрых самаритян посмотреть на события минувшего года под неожиданным ракурсом. Жертвы вдруг перестали выглядеть жертвами, и мотив их убийств неожиданно поменялся…

Дальше стало только интереснее, точнее — противнее. Дональд Сантос, пойманный буквально на следующий день, предстал перед судьёй, решавшим вопрос о выборе меры пресечения его противоправной деятельности. Там он брякнул, что о наркотиках в собственной квартире ничего не знает. Вообще ничего! Всё, что там найдено — это не его, это не иначе как враги принесли! И далее посетовал на то, что полиция более не верит его показаниям о месте и времени последнего общения с убитой женой. Донни Сантос утверждал, будто привёз любимую жёнушку к самому популярному в Нью-Бедфорде бару «Quarterbeck», высадил её там и на том отчалил. И вот теперь его показания прокуратура ставит под сомнение и подозревает, будто он сам убил благоверную… А он её не убивал! Он её вообще любил. А то, что Мэри Роуз проституцией деньги зарабатывала — так это же для семьи делалось! Она же для него и зарабатывала, разве стал бы он её убивать?!

Все эти причитания выглядели отвратительно и оскорбляли память убитой женщины, но дезориентация расследования явилась не единственной его проблемой в тот период. Примерно в те же дни — речь идёт о середине мая 1989 года — явственно проявились недоброжелательные отношения между прокурором Ронни Пиной и его коллегой Уилльямом О’Мэлли, окружным прокурором Плимута. Последний, находившийся на лечении в больнице в связи с травмой бедра, пообщался с представителями местных телеканалов и в весьма нелицеприятных выражениях высказался о взаимодействии с коллегами из округа Бристоль. По его словам, детективов из Плимута не приглашают на совещания в Нью-Бедфорде и фактически игнорируют все их обращения. Им приходится скрытно проникать на территорию округа Бристоль и собирать там сведения неофициально, невольно нарушая существующие протоколы взаимодействия различных правоохранительных подразделений. Не без иронии О’Мэлли прокомментировал результаты работы Ронни Пины по расследованию преступлений «Убийцы с хайвея». Уилльям процитировал слова Пины о «существовании трёх или четырёх подозреваемых» и заметил мимоходом, что сейчас его детективы имеют около дюжины серьёзных подозреваемых, которых Пина умудрился попросту не заметить.

Услыхав такое, журналисты, разумеется, обратились за комментариями к Ронни Пине. Последнему хватило ума не подливать масло в огонь и воздержаться от высказывания встречных претензий. Окружной прокурор уклончиво сообщил,