когда она пропускает ужин. То, как она говорила, звучало как прощание, к которому я не готов. Я хочу большего от нее, пока не настало время уезжать.

За этим я и пришел сюда. Но вид их вместе пробуждает что-то уродливое и ядовитое из глубины моей души.

Они не замечают меня, пока я не останавливаюсь рядом с Элизой и не обхватываю ее за талию, притягивая к себе.

— Привет, кошечка. Ты закончила на сегодня? — я полностью игнорирую мужчину, который смотрит на меня.

Элиза приходит в себя быстрее и скользит ладонью по моей спине, на ее лице замешательство.

— Картер. Это Финн, мой прораб. Мы обсуждаем размер кровати в мансарде.

Ах да. Тот самый, который НЕ мужчина средних лет с тремя детьми. Тот, с кем Сэм пытается свести Элизу.

— Достаточно большая, чтобы поместился я, — говорю я, впервые взглянув на озадаченного мужчину. Его брови опускаются, он поправляет осанку, безуспешно пытаясь сравняться со мной ростом.

— Картер! — Элиза щипает меня за бок.

— Можно тебя на пару слов? — я не жду ее ответа и тяну ее к линии деревьев.

— Эй, Элиза, ты уверена, что хочешь пойти с ним?

Этот мужчина смелее или глупее, чем я думал, но Элиза перебивает меня, прежде чем я покажу мистеру Прорабу, что это он должен бояться.

— Все в порядке. У него сегодня манеры на техобслуживании, — кричит она.

Мы останавливаемся за большим дубом, и я становлюсь перед ней, не касаясь, достаточно близко, чтобы различать цветные вкрапления в ее радужках. Элиза ждет, поглощая меня целиком своими медовыми глазами.

— Ты меня избегала, — я нарушаю тишину.

Она отмахивается от меня скучающим закатыванием глаз. А вот и моя боевая кошечка.

— Я занята. Хотелось бы, чтобы ты не прерывал меня, и я бы закончила быстрее.

Я наклоняюсь вперед, и она отступает к стволу дерева. Вспышка неуверенности прорывает ее маску безразличия, и губы приоткрываются в удивлении, влажные, манящие. Мои руки находят ее бедра, и я останавливаюсь, прежде чем поцеловать ее, прижимаясь кончиком носа к щеке, скользя по гладкой коже, пока не достигаю уха.

— Мне не нравятся игры в ревность, — мой голос звучит хрипло. — Но если ты хочешь играть… — ее губы приоткрываются, чтобы заговорить, и я прикусываю ее мочку зубами, потому что не могу удержаться.

— Ревность? — это вырывается наполовину стоном. — С чего бы тебе…

— Снова начнешь эти игры — и я привяжу тебя к кровати и буду дразнить, пока ты не потеряешь способность говорить, — я притягиваю ее бедра к себе, и глаза Элизы расширяются. Все в ней возбуждает меня, и я хочу развернуть ее, спустить эти узкие джинсы до колен. Скользнуть внутрь нее и заставить ее кричать.

Ее зрачки расширены, и быстрые теплые выдохи на моей шее заставляют меня думать, что она тоже этого хочет.

— Элиза, мы закончили с вагонкой, — голос того парня слишком близко. У него нет инстинкта самосохранения.

— Ужин в семь. Не опаздывай, — я целую уголок ее рта, и Элиза наклоняется, ища большего. — Мистер Прораб пусть держит руки при себе. Пока я здесь, я не делюсь. Понятно?

Элиза выходит из оцепенения, вызванного желанием, и когда мои слова доходят до нее, она снова надевает маску, расправляя плечи. Она отталкивает меня и проскальзывает мимо, топая ногами и качая головой.

Удовольствие от того, что я заявляю свои права, так же ново для меня, как и поведение собственнического парня.

Рационально я понимаю, что не должен. Я могу вернуться домой до истечения трех месяцев. Моя мать довольна моим прогрессом, и как бы я ни доверял Джеки, я не хочу оставлять все давление на ней.

Эта сложная нить близости и страсти, которую мы сплетаем, неразумна. Меня тянет к ней, я жажду ее присутствия. Рядом с ней я нормальный человек. Ее прикосновения заставляют меня чувствовать себя живым. Настоящим. Заставляют хотеть того, о чем мне не следует даже мечтать.

Даже мысль о том, чтобы принять дополнительный месяц, доказательство того, что она влияет на мое сознание. Я никогда не колеблюсь, когда дело касается моего долга. И все же я продолжаю смотреть на цветы, которые она нарисовала на календаре в конце дополнительного месяца.

Элиза возвращается домой вечером и переодевается, прежде чем сесть рядом со мной у кухонной стойки. То, что я сказал сегодня, роится в моей голове, но она не заставляет меня говорить, пока мы готовим вместе. Напряжение — это парящий шар энергии между нами. Искра, зажженная месяц назад, теперь слишком велика, чтобы ее игнорировать. Мы не упоминаем об этом, потому что это ведет к вопросам без ответов.

Мы двигаемся друг вокруг друга с естественностью давних партнеров, и эта близость успокаивает мой разум так, что мое сердце трепещет от страха.

Когда ужин готов, она переплетает свои пальцы с моими и ведет меня в спальню. В темной комнате она раздевается сама, а затем молча снимает одежду с меня, не отрывая взгляда.

Она целует меня нежно, пока я не позволяю себе растаять под ее губами. Затем ее ладонь обхватывает меня, и я позволяю ей ласкать меня, пока она не толкает меня на кровать и не направляет к изголовью, а затем медленно начинает двигать бедрами, покрывая меня своим возбуждением. Элиза приподнимает бедра и без колебаний принимает меня одним быстрым движением, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Черт, как же хорошо, — выдыхаю я, притягивая ее к себе, прижимая к груди.

Ее лоб упирается в мой.

— Еще, пожалуйста, — стонет она.

Ее движения ускоряются, и я удерживаю ее за бедра, впиваясь пальцами в кожу. Я преследую ощущение, пузырящееся в пояснице, и прижимаю ее к себе, чтобы контролировать ритм. Ближе. Глубже, пока ее стенки сжимают меня.

Элиза кричит мое имя и дрожит, ее пальцы сжаты в моих волосах. Я прижимаю ее крепче.

Это более интимно, воздух заряжен тем, что мы оба не хотим признавать вслух. Ее дыхание сводит меня с ума, а мои толчки становятся хаотичными, пока я не проваливаюсь в пустоту, шепча слова похвалы в ее волосы, запечатлевая отпечаток ее тела на своих нервных окончаниях.

Элиза мягкая и податливая, лежит на мне, только шелест деревьев и ночные насекомые нарушают тяжелую тишину.

Она медленно поднимает голову из изгиба моей шеи, и ее горячее дыхание скользит над ключицей, по груди и останавливается на верхней части моего шрама, кончики ее пальцев следуют по линии. Это не клиническое прикосновение врача. Я напрягаюсь. Никто другой не касался шрама. Теплые губы касаются