на пятьдесят, скорее восемьдесят на двадцать. Система правосудия в нынешнем виде не дала Кэти никакой справедливости. Если она собьёт дрон ценой в миллионы долларов, государственную собственность, и окажется в суде, у неё будет мало надежды выиграть — учитывая, что у федералов самый бездонный кошелёк на планете. Она может потерять всё — включая остров и, на какое-то время, свободу.

Если это случится, она не сможет сдержать Обещание. А единственная причина, по которой она каждое утро встаёт и с трудом продирается сквозь день, — сдержать его. Обещание — это всё.

Раздосадованная, она опускает пистолет. Смотрит, как ровно выстроенные дроны медленно тают на северо-востоке. С каждым ярдом они становятся всё менее серыми — машины растворяются в черноте. Их моторы и роторы продолжают вопить в ночь; источник звука теперь невидим, будто лес населяют отчаянные духи, не способные найти выход из этого мира, где тела, в которых они когда-то жили, давно истлели.

От тёмной воды тянет холодом. Едва заметный ветер пахнет прибрежной грязью, креозотом причала и чем-то, чему она не может дать названия.

Она подбирает Tac Light с земли и идёт назад к дому. На полпути останавливается и оборачивается, водя лучом по двору. Хотя дроны, похоже, прочесали эту территорию и остались довольны, Кэти чувствует… присутствие. И всё же — что бы она ни чувствовала — там никого нет.

На юго-юго-западе Рингрок по-прежнему сияет, как ярмарочная аллея аттракционов в разгар карнавала.

Мистик

Кэти моет тарелку и столовые приборы после ужина, убирает их на место.

Насекомоподобный хор дронов теперь едва слышен, но всё равно тревожит — как далёкий звук, который спящий мог бы принять за обычный звон в ушах, хотя на самом деле это предупреждение: сон перетекает в кошмар.

Кладовая открыта. Её взгляд цепляется за календарь, прикреплённый к внутренней стороне двери. Пасха уже прошла. Песах закончился. Клеточки с датами обещают спокойные недели — без событий более заметных, чем полнолуние через два дня.

Она больше не доверяет этому безобидному прогнозу. На острове она прожила два месяца, прежде чем поверила, что, возможно, недосягаема для зла. Два года она чувствовала себя в безопасности. Сегодняшние события поколебали это чувство — и она закрывает дверь кладовой.

Эти происшествия взболтали давний, осевший ил её страха. Хуже того — они зудят, не дают покоя. Она всегда старается избегать гнева: он ведёт отдельных людей к саморазрушению, а целые нации — к гибели.

Она думает воспользоваться телефоном не только для того, чтобы писать сообщения с заказами в «Хокенберри Марин Сервисиз». Можно позвонить шерифу округа или в озёрный патруль. Не чтобы жаловаться. Она не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Она могла бы, в тоне обеспокоенного гражданина, поинтересоваться: не означает ли вся эта суматоха на Рингроке — взрывы и небо, полное дронов, — что там кто-то пострадал. Возможно, она узнает что-нибудь, что успокоит её и позволит проспать ночь.

Нет. Третий бокал вина, который она позволяет себе редко, будет менее рискованным и более действенным, чем телефонный звонок.

Наливая себе каберне-совиньон, она вспоминает записи Таннера Уолша. То, что она услышала на одной из них давным-давно, вдруг кажется уместным.

Поссорившись почти со всеми родственниками, Уолш завещал всё своё состояние сомнительной благотворительной организации, которая обеспечивает юридическую защиту малоимущим, считающимся несправедливо обвинёнными в жестоком обращении с пожилыми. Ненависть к собственным родителям, звучащая в его записях, была такова, что он, возможно, мечтал, чтобы они прожили достаточно долго и стали от него зависеть, — тогда у него появилась бы возможность издеваться над ними. Его сочувствие в таких делах, вероятно, распространялось бы даже на тех, кого обвиняли в том, что они решали семейные споры по модели Лиззи Борден.

Директоров фонда интересовали банковские счета благодетеля, а также деньги от продажи острова и лодки Уолша. Они не горели желанием отправлять кого-то разбирать его одежду и прочие личные вещи. Среди этих вещей были сто шесть часовых аудиокассет, на которые он записывал всё — от наблюдений за экологией острова до размышлений о реинкарнации, полтергейстах, астральной проекции и самовозгорании людей.

В первые недели здесь Кэти прослушала несколько записей, но интерес быстро угас. Уолш был доверчив, как ребёнок, — только без очарования невинности. Упрямо самоуверенный. Тщеславный. Он плохая компания — даже если его можно заставить замолчать одним щелчком выключателя.

Она не выбросила эти записи потому, что, при всей его нелепости, её трогает уязвимость, скрытая под напыщенностью. Он был не менее человеком, чем она сама. Выкинуть более ста часов его рассуждений о собственных убеждениях и смысле его жизни… нет, это слишком похоже на то, чтобы выбросить саму его жизнь. Она слишком остро чувствует, как мало некоторые люди в наши дни ценят чужие жизни.

Микрокассеты лежат в четырёх обувных коробках на верхней полке шкафа в коридоре. Она приносит их на кухонный стол.

Уолш подписал каждую кассету по теме. Он разложил их по четырём категориям, каждая — в своей коробке: «МОЯ ЖИЗНЬ ДО ЛЕСТНИЦЫ ИАКОВА», «ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ», «ЛИТЕРАТУРА» и «ПАРАНОРМАЛЬНОЕ».

Среди прочего Таннер Уолш был романистом — и на редкость удачливым. Его первая книга, «Орхидеи зимой», стала первой рекомендацией распиаренного книжного клуба одной телеведущей ток-шоу. Три миллиона экземпляров в твёрдом переплёте разлетелись с полок. Права на экранизацию ушли на лихорадочном аукционе. Книгу перевели на сорок языков. Говорили, что «Орхидеи» принесли ему больше двадцати миллионов долларов.

Два года он вращался среди литераторов и голливудской верхушки, выходил на сцены рассуждать обо всём — от постмодернистской поэзии до политики, — и плавал по блестящим вечеринкам здесь и в Европе. Затем он купил остров, объявив, что на год посвятит себя исключительно искусству.

Первая кассета в коробке с пометкой «ЛИТЕРАТУРА» — это Уолш, один в этой самой кухне, говорящий с потомками о Великом американском романе, который вот-вот хлынет из него потоком. Это единственная запись из этой категории, которую Кэти хватило сил прослушать — что она и сделала, с мрачным любопытством, — от начала до конца.

Его второй роман провёл одну неделю в списке бестселлеров, разошёлся тиражом сорок тысяч и получил плохие рецензии. Третий в список не попал, продался в количестве пятнадцати тысяч экземпляров и был растерзан критикой. Четвёртому роману так и не удалось найти издателя.

Остров, купленный как убежище художника, со временем стал его убежищем от насмешек и унижений. После плачевного приёма третьей книги он почти перестал выезжать отсюда.

Та запись,