проблему. Подставляет ладонь под излив. Капля, упавшая на кожу, тёплая.

— Сейчас я тебя проучу, — говорит она крану; ровно так же две недели назад сказала ей в школе злобная девчонка.

Та драка закончилась вничью — только потому, что учитель мистер Конклин разнял их.

— Кэти, я от тебя такого не ожидал, — сказал он.

Кэти никогда прежде не дралась, но удивило его не это. Та девчонка была на два года старше, крупнее, самая крутая сука во всей средней школе — и Кэти её побеждала, чем Конклина и поразила.

Теперь она идёт в гараж, где у отца стоят верстак и шкафы с инструментами. Она собирает то, что, как ей кажется, понадобится.

Отец ловко управляется по дому. Кэти несколько раз видела, как он что-то чинит, но нечасто.

Она действует на… ну, на интуиции.

Под раковиной она перекрывает подачу воды. Потом открывает кран, чтобы убедиться: всё сделано правильно. Излив сначала плюётся, потом пересыхает.

Она снимает ручку. Разводным ключом ослабляет контргайку на штоковом узле. Остальное откручивает рукой и откладывает.

Штоковый узел сидит в кране плотно. Чтобы вынуть его, она чуть покачивает его и тянет вверх сильнее.

Если бы ей было одиннадцать, она, возможно, на этом месте потеряла бы уверенность. Но ей скоро тринадцать.

Отвёрткой она выкручивает удерживающий винт, который держит на месте изношенную прокладку. Поддевает прокладку и вытаскивает.

Затем вставляет новую прокладку в стаканчик штока, следя, чтобы скошенная сторона была обращена к седлу крана. Она не знает терминов стаканчик штока и седло крана, да ей это и не нужно. Она видит, как всё должно работать.

Она закрепляет новую прокладку удерживающим винтом, затягивая его так, чтобы винт чуть-чуть сжал прокладку. Штоковый узел соскальзывает обратно в кран. Разводным ключом она затягивает контргайку. Ставит ручку на место. Лезет под раковину и открывает воду. Работает.

Убрав инструменты туда, где взяла, она снова садится за кухонный стол и возвращается к задаче — изображать неподвижную воду графитными карандашами. Теперь её больше не отвлекает капающий кран — потому что он не капает.

В тот вечер за ужином мать Кэти улыбается отцу и говорит:

— Ах да, кстати, спасибо, что наконец починил этот кран.

Когда он отвечает, что ещё не успел, Кэти признаётся, что это сделала она. Мать изумляется — как и положено.

Отец, однако, не удивлён.

— Она художник.

— Да, — говорит мать, — и не сантехник.

Это побуждает отца пуститься в философствование — что он любит, хотя, к счастью, делает это не так часто, чтобы стать ходячим позором.

— Ты же, конечно, знаешь, что музыка и математика тесно связаны. Более того, музыка — это форма математики, и у многих музыкантов есть природная склонность к тригонометрии и прочему.

Мать тянется и похлопывает Кэти по руке, показывая, что не хочет ни критиковать, ни унижать, когда говорит:

— По-моему, все эти мучительные уроки пианино доказали: наша девочка — не музыкант.

— А ей и не обязательно быть музыкантом, — отвечает отец, — учитывая, какой необыкновенный дар у неё как у художника. Я к тому, что для меня очевидно: любой великий художник — музыкант, живописец, скульптор, тонкий мастер прозы — на подсознательном уровне математик, плотник, каменщик и инженер. Великий художник интуитивно понимает, как устроен мир, как он работает и как в нём лучше всего садятся люди. Вот почему они способны творить красоту — потому что знают истину вещей. Художник — математик, знающий формулы души. «Красота — это истина, истина — красота».

Мать вздыхает:

— В следующий раз, когда накроется кондиционер, я позвоню Эндрю Уайету.

— Несомненно, велик. Но, боюсь, он умер.

Кэти говорит:

— А как называется эта штука, куда вставляешь прокладку?

— Стаканчик штока, — говорит отец.

— Ну так, может, если я буду знать названия всей этой дребедени, я начну лучше рисовать воду.

Проходят годы, и Кэти с удовольствием учится чинить то, что сломано. Но кое-что, однако, нельзя починить. И к тому времени, когда она станет настолько рукастой, что сможет обходиться сама, она задумается: не было ли одиночество на Лестнице Иакова её неизбежной судьбой с самого рождения.

Шторы

Утром Кэти запекла шесть куриных грудок. Пять она разложила по пластиковым пакетам, запаяла вакуумом своим FoodSaver и убрала в морозилку.

Теперь она нарезает шестую грудку кубиками, крошит спаржу и режет несколько сырых грибов. Замороженный сахарный горошек оттаивал на бумажном полотенце. Она складывает всё в миску, добавляет оливковое масло и приправы. Пакет риса с маслом и изюмом разогревается в кастрюле с кипящей водой.

За окнами, перечёркнутыми перекладинами, горит жжёно-оранжевый свет.

Она наливает себе вторую порцию вина, закупоривает бутылку, берёт бокал, выходит в коридор, открывает входную дверь и шагает наружу.

На востоке небо — густой сапфир, уходящий в чёрное. Пока она выходила к сумеркам, западное небо потемнело до кроваво-оранжевого.

Хотя здесь, у земли, с наступлением сумерек установилась неподвижность, кружевные облака размазал высокогорный ветер. Уже не филигрань — тёмная размазня, будто след какой-то неприятной органической массы.

В небе ни одного вертолёта. Если по озеру и ходят лодки, то без ходовых огней.

Рингрок — фейерверк, сияющее великолепие, царство лучей и маяков. Ни в одну из прежних ночей она не видела его и на десятую долю таким ярким. До сих пор ей и в голову не приходило, что дальний остров так щедро освещён электричеством.

Она стоит на пороге, озадаченная, с лёгким холодком тревоги. Будто там включили все лампы — чтобы заглянуть в каждый угол и под каждую кровать.

Раздумья ей ничего не дают. И хотя терять ей почти нечего, то, что осталось, — драгоценно. Она не станет рисковать этим, потакая любопытству. Сейчас в Америке такое время: те, кто устанавливает правила, считают вопросы не интересом, а любопытством. Любопытных называют лезущими не в своё дело; им не оказывают уважения и почти не проявляют к ним милости.

Она возвращается в дом и запирает толстую дубовую дверь.

Переходя из комнаты в комнату, она опускает плиссированные шторы на всех окнах. Делает она это не из-за зрелища на Рингроке. Каждый вечер на закате она по привычке изгоняет ночь шторами.

За более чем два года, что она живёт здесь, никто, по крайней мере насколько знает Кэти, не высаживался на этот остров без приглашения. Она ни разу не видела у окна чужого лица. На своих бесчисленных долгих прогулках по этим