которое буду каждую ночь вставлять между входной дверью и косяком. Когда дверь откроется, сработает сирена. Она очень пронзительная и разбудит меня. Я ничего не боюсь и никогда не отступаю перед опасностью. Но здесь происходит нечто чрезвычайно странное, и мне нужно понять это, прежде чем действовать дерзко.

Запись заканчивается. На кассете остаётся больше сорока минут незаписанной ленты.

Снаружи ночь кажется бесконечной паутиной перекрещённых проводов, натянутых раздражённым током, — но на самом деле это лишь гул дронов: они возвращаются к южному концу острова, проходя над задним двором, над домом.

Кэти смотрит в потолок. Гул, словно от целого улья, достигает пика и постепенно стихает, пока строй уходит на юг — над пирсом и эллингом, над водой, от которой звук отражается более плоско. Они возвращаются на Рингрок.

Перебирая кассеты в коробке, она не находит другой с подписью «СНЫ» — и вообще ни одной, на которой было бы слово, намекающее, что там есть запись с датой позже дня, когда Уолш вернулся из административного центра округа.

Завтра она сможет продолжить поиски. На сегодня ей Таннера Уолша достаточно.

В бокале ещё половина вина. Она смотрит на каберне, пока гул дронов не затихает. Потом несёт бокал к раковине и выливает вино в слив.

На всякий случай

Она должна исходить из того, что кто-то придёт — если не этой ночью, то утром. Объяснить дроны. Наговорить ей лжи и усыпить бдительность. Возможно, провести обыск на местности на Лестнице Иакова и убедиться, что тот, кого дроны не смогли найти, на самом деле здесь не прячется. Узнать насчёт её пистолета.

Вместо того чтобы заменить два израсходованных патрона в 9-мм Glock, она возвращает его в кухонный ящик, откуда доставала раньше, — там его легко найдут при обыске.

В её мастерской вдоль одной стены стоят шкафы: две пары высоких дверец закрывают две секции полок. Она переделала всё это сама вскоре после переезда на остров, подогнав под состаренную сосну, которую когда-то использовал Джо Смит.

Потайная защёлка освобождает полки за правыми дверцами. Они выезжают на колёсиках, унося с собой и маскирующий плинтус. За ними скрыта ниша глубиной в фут; на полках — герметичные коробки с боеприпасами и запасные магазины к её разному оружию.

Она снаряжает два магазина для 9-мм пистолета, который держит в ящике тумбочки у кровати в спальне. Убирает их в карман.

Полки за левыми дверцами тоже выезжают. Эта вторая тайная ниша достаточно глубока, чтобы вместить двенадцатикалиберный дробовик и AR-15. Она закрепляет их у стены и снова закатывает полки на место.

Её внимание притягивает картина на мольберте. Маникюрный салон, лавка мороженого и районная пиццерия.

Если бы кто-нибудь купил холст и повесил его на стену здания через улицу от торгового рядка, который здесь изображён, любой мог бы решить, что это не картина, а окно — так страстно выполнен гиперреализм, так хитроумен тромплёй. Однако работа пока не передаёт правды этой сцены — смысла, ужаса.

Она уходит в спальню. Закрывает дверь. Запирает.

Она достаёт второй Glock из ящика у кровати и кладёт пистолет на тумбочку рядом с двумя запасными магазинами.

Через несколько минут, уже в постели, она выключает лампу. Она не боится темноты. Она живёт во тьме уже два года, десять месяцев и восемнадцать дней.

3:26 ночи

Что-то будит её, и она поворачивает голову на подушке, чтобы взглянуть на цифровые часы.

Хотя глаза уже привыкли к темноте, в комнате так черно, что она различает только зелёные цифры на табло и бледный прямоугольник плиссированной шторы на окне.

Луна высоко и скоро станет полной. Если бы этого лунного светильника не было, одного звёздного света, возможно, не хватило бы, чтобы отличить окно от стены.

Она лежит на спине, прислушиваясь к глубокой тишине. Она не слышит ни собственного сердца, ни даже ритма медленного, неглубокого дыхания.

Может, сон свернул в неприятную сторону и заставил её стряхнуть с себя сон. Если так, она его не помнит.

Тишина держится.

Ещё каких-то три года назад, когда Кэти было тридцать три, такая тишина убаюкала бы её снова. Теперь непрерывная тишина может казаться ей такой же подозрительной, как любой звук, который её нарушает.

Чтобы не заработать бессонницу, она закрывает глаза и пытается удержать ум на запомнившихся образах спокойствия, на картинах, которые всегда её успокаивают. Снежно-размытая «Городская сказка» Чайлда Хассама. «Натюрморт с зажжённой свечой» Питера Класа. Она останавливается на этой удивительной, волшебной работе Джона Сингера Сарджента — «Гвоздика, лилия, лилия, роза».

Что-то ударяется о стену дома — мягкий глухой стук.

Кэти открывает глаза, садится на край кровати. В изумрудном свете цифр на табло она берёт в руку пистолет.

За первым звуком следует более тихий. Кажется, он доносится со стены, где окно.

Она легла спать босиком, но в джинсах и футболке — на случай если драма, что взбудоражила вечер, окажется лишь первым актом. Она встаёт, сжав пальцы ног в коротком ворсе ковра навахо.

Тишина возвращается, держится минуту, две — но она ей не верит.

На этом острове нет крупных животных — ни оленей, ни рысей, уж тем более медведей, — которые могли бы тереться о дом или стукнуться о него. Самые крупные хищники на Лестнице Иакова — рыжие лисы. Немногие совы охотятся по ночам и в полёте бесшумны; сидя на насесте, они либо выкрикивают свой фирменный клич, либо не подают голоса вовсе.

Осторожно обходя кровать, Кэти в темноте пробирается к окну.

Сойдя с ковра, она ощущает под ногами прохладный дубовый пол; холодок на мгновение пробегает от ступней по позвоночнику к затылку. Когда она делает шаг перед окном, скрипит половица.

Лунного света на западной стороне дома достаточно, чтобы сквозь стекло отбрасывались бледные тени защитных перекладин — на полупрозрачную ткань шторы.

Створчатое окно — квадрат тридцать на тридцать дюймов, достаточно большой, чтобы в него пролез незваный гость, если бы не перекладины, делящие проём на четыре квадрата. Каждая четверть — всего пятнадцать на пятнадцать дюймов.

Она стоит и смотрит на большой, смутно отпечатавшийся знак «плюс», прислушиваясь. Раньше, когда она была снаружи, поднимался лёгкий ветерок. Если он усилился до ветра, она его не слышит.

У неё перехватывает дыхание и учащается сердцебиение, когда сияние резко тускнеет и тени перекладин блекнут, пока не становятся почти неразличимыми — будто кто-то подошёл вплотную к окну снаружи и заслонил лунный свет.

Кэти корит себя за то, что так легко