пугается. Ничего не произошло, кроме того, что полоска облака прикрыла часть яркого, изрытого кратерами диска.

За шторой что-то щёлкает по оконному стеклу.

Вздрогнув, она втягивает воздух, но палец так и не перемещается с предохранительной скобы на спуск. Скорее всего, дует лёгкий ветер и просто швырнул в стекло сухой ломкий клочок чего-то.

Клик, клик. Клик, клик, клик.

То ли ветер разыгрался, то ли кто-то проверяет стекло. Но зачем проверять его, если перекладины не дадут войти даже в том случае, если стекло разобьют?

Клик, клик.

Если там кто-то есть, он не может её дразнить, зная, что она стоит по эту сторону окна, — ведь здесь нет света, который выдал бы хотя бы самый смутный её силуэт.

Клик, клик, клик.

В начале лета июньские жуки целую неделю-другую бьются в окна, пока не выбьются из сил, но для этих жуков ещё слишком рано.

Она ждёт. Она слушает. Снаружи становится светлее, и тени перекладин снова темнеют на шторе.

Так что расслабься. Это всего лишь облако, которое теперь развернулось, отступило от луны. И ветерок — всего лишь ветерок, несущий то или это.

Кэти нащупывает шнур шторы и находит его.

В толстых каменных стенах этого дома окна утоплены в глубокие ниши, на уступы которых могли упасть принесённые ветром кусочки мусора. Лунный свет теперь, пожалуй, достаточно яркий, чтобы она увидела, что именно ударилось о стекло.

Она уже собирается потянуть за шнур, поднять штору — но медлит. Она не понимает, почему не рвёт его вниз. Вернее, понимает, но не хочет признаться себе в тревоге, потому что, чёрт возьми, она не из тех женщин.

Шорох где-то в другом месте дома отвлекает её от окна, и шнур выскальзывает из её руки.

Пытливый ум

Кэти знает этот небольшой дом так же хорошо, как чемпионка-гимнастка знает собственное тело. В кромешной темноте это место ей знакомо не меньше, чем при ярком свете. Она движется по комнатам с уверенностью человека, который слеп от рождения и никогда не жил нигде, кроме как здесь.

В прикроватной тумбочке у неё лежит маленький фонарик, но она оставляет его на месте. Если кто-то проверяет оборону жилища, ей не хочется рисковать и выдать ему своё местоположение. Лучшее, на что она может надеяться, — что он решит, что сейчас в доме никого нет. Если он придёт к такому выводу, то в попытке проникнуть внутрь станет смелее, даже безрассуднее. И если всё дойдёт до худшего, фактор внезапности окажется на её стороне.

Она быстро проходит из спальни в соседнюю кухню. Цифровые дисплеи на бытовой технике дают скудный свет — от него у неё появляется ощущение, будто она под водой.

Дребезжащий звук тянет её в коридор, мимо гостиной слева и студии справа, к входной двери. Кто-то, похоже, яростно — глупо — крутит дверную ручку туда-сюда, словно по-пьяному убеждён, что она рассыплется, если дёргать достаточно настойчиво.

Под этим жёстким лязгом ей мерещится едва уловимый звук дуба под нагрузкой — будто кто-то огромный и сильный наваливается на дверь всем весом, пытаясь продавить её. Но, возможно, это всего лишь плод воображения.

Потенциальный вторженец отступает. Ночь проваливается в тишину.

Сжав пистолет в двух руках, она ждёт.

— Ави, — шепчет она; это и зов, на который нельзя получить ответ, и напоминание самой себе об Обещании, которое она должна сдержать. Её жизни не закончатся здесь, не этой ночью.

Новый переполох заставляет её пройти через арку слева, в гостиную. Скребущий звук. Будто что-то когтями цепляется за камни, из которых сложена передняя стена дома. Ищет зацепку, карабкается.

Она следует взглядом за звуком и понимает тот миг, когда незваный гость перебирается на крышу.

За год до смерти Таннер Уолш заплатил кровельной компании, чтобы та приехала с материка, заменила износившееся основание и уложила новый сланец. Обшивка крыши крепкая, по сланцевым скатам легко передвигаться.

Скромная гостиная обставлена в основном креслами — их четыре, и у каждого есть подставка для ног, хотя сама она всегда садится в одно и то же, а остальные три держит в запасе. Не имея ориентира в виде призрачного сияния штор, подсвеченных луной, она лавирует между креслами и подставками и подходит к очагу как раз в тот момент, когда по дымоходу отдаётся жестяной звяк, а затем тонкий визг.

Незваный гость, похоже, осматривает — или пытается вырвать — искрогаситель, закреплённый на колпаке дымохода. Вскоре он оставляет эту затею.

Когда гость перебирается через конёк на задний скат крыши, Кэти следует за ним. Из гостиной — в коридор, в кухню. Она успевает ко второму камину как раз в тот момент, когда второй искрогаситель проверяют тем же звяком и визгом.

Ни у одной трубы дымовой канал не настолько широк, чтобы в него мог пролезть человек. Поскольку она пользуется обогревателями, а не топит дровами, заслонки всегда плотно закрыты — на случай мышей, которые способны протиснуться в щель шириной всего в четверть дюйма. Ничто не может проникнуть в дом через эти два вертикальных хода.

Тишина возвращается. Она стоит, прислушиваясь к вторженцу, а он — или оно — будто прислушивается к ней, пытаясь уловить хоть какой-то звук с её стороны. Проходит, может быть, минута, и шум наверху быстро уходит к карнизу. Водосточный желоб откликается вибрирующей нотой — и крыша остаётся пустой.

Она ещё какое-то время стоит в ожидании. Потом садится за кухонный стол и ждёт развития событий — но событий нет.

— Енот, — говорит она в вернувшуюся тишину.

Поведение незваного гостя вполне похоже на поведение любопытного енота.

И будь не одна досадная подробность, она бы списала всё на такого зверька. Однако за двадцать шесть месяцев, что она живёт на Лестнице Иакова, она ни разу не видела енота.

Белки, крысы, мыши, землеройки, бурундуки, кролики, куницы, лисы, ондатры, птицы множества видов — остров поддерживает разнообразную популяцию. Кэти почти каждый день по паре часов обходит свои владения. Она часто делает наброски и пишет с натуры. Она знакома с большинством животных, с которыми делит этот дом, со всех сторон окружённый водой.

Если бы на острове водились еноты, она видела бы их часто. Хотя они охотятся по ночам, они любопытны и всегда что-то исследуют. Они нередко дерзкие, иногда даже опасные из-за острых, как бритва, когтей, но никогда не робкие.

К тому же самые крупные еноты весят двадцать пять-тридцать фунтов. Судя по звуку, она считает, что существо на крыше