шторы на окнах, Кэти стоит перед холстом, закреплённым на мольберте в её студии. Маникюрный салон, магазинчик мороженого, пиццерия.

Трудностей в том, чтобы насытить эту будничную сцену правдой и смыслом, — множество. Цветом как инструментом ей пользоваться нельзя. Она должна оставаться верной краскам реального торгового ряда, который пишет. Потому что она не станет — не осмелится — пытаться изобразить смысл буквально, ей приходится подбираться к правде этого места через символику, подтекст и намёк. А средства, которыми она может этого добиться, ограничены светом, тенью и отражением.

Работая карандашом, гиперреалистично рисовать воду во всех её бесчисленных состояниях — трудно. Стекло окна — не легче. И если карандашная работа и без того может быть изнуряющей, то передать воду и прозрачное стекло в её манере, да ещё акрилом, — ещё куда сложнее.

Витрины дают много стекла. Небо проясняется, серые облака прорезает синева; на асфальте стоят лужи, и кроме окон появляются ещё и зеркальные поверхности. Со светом и тенью она справится. Отражения могут её погубить.

Она проходит по дому, поднимая шторы. Ни у одного окна никто не ждёт.

В спальне она продевает кобуру на ремень и вставляет в неё 9-миллиметровый Glock.

День прохладный. Она накидывает бежевый спортивный пиджак и кладёт два запасных магазина в карманы. Она не всегда носит скрытое оружие, выходя наружу. Отныне будет.

Она выходит из дома и запирает дверь.

За ночь над озером поднялся туман. На востоке, над морем атмосферы, солнце не такое свирепое, как обычно, — скорее яркая луна. Ленивые струи мглы завихряются над Лестницей Иакова, словно видение какого-нибудь будущего потопа, который её затопит.

Обойдя дом кругом, она не находит ни следа там, где почва достаточно мягкая, чтобы принять отпечатки.

Туман приглушил утро, задавил почти все звуки, удержал птиц в молчании — в гнёздах и на ночных насестах.

Сзади, у дома, она замечает участок водосточного жёлоба, который — хотя и всё ещё держится на карнизе — погнут, а раньше не был. Она вспоминает вибрирующую ноту, которую издал жёлоб, когда прошлой ночью нарушитель, закончив исследование крыши, ушёл прочь.

Под кухонным окном земля разрыта; вокруг разбросаны вывороченные кочки травы. Иногда вороны так рвут дёрн, когда выискивают личинок.

Но остановиться её заставляет аммиачная вонь. С таким она ещё не сталкивалась.

Пятно травы и выщербины оголённой земли, примерно шести футов в поперечнике, имеют порошистый, будто припорошенный инеем вид, не связанный с туманом. Наклонившись рассмотреть, она видит нечто, похожее на ложную мучнистую росу. Однако плесень должна пахнуть затхло, а не отдавать едким щелочным запахом, и уж точно не должна так буйно чувствовать себя под открытым небом.

Поражённый участок находится прямо под перекошенным жёлобом, но это ещё не значит, что между ними есть связь. После странных событий вчерашнего дня и ночи она склонна подозревать то, что в любой другой день показалось бы обыденным.

Жизнь на маленьком острове в здешних широтах требует держать под рукой запас фунгицида. Позже, когда туман рассеется, она вернётся сюда и обработает поражённое место, если понадобится. Скорее всего, как только мгла уйдёт, этот грибок — если это вообще он — быстро погибнет под прямыми солнечными лучами.

У края переднего двора бетонные ступени исчезают в тумане, который у воды становится гуще. Лодочного сарая внизу не видно, хотя она слышит, как озеро мягко плещет о глубокую постель отполированных приливами камешков и камней, образующих берег.

Пока она спускается, ей навстречу поднимается новая вонь — иная, чем за домом: слабее и куда более знакомая.

Внизу видимость — футов десять или двенадцать. Она отворачивается от причала и выходит на пляж, где галька настолько плотно слежалась, что под ногами лишь чуть-чуть шевелится.

Не пройдя и полудюжины шагов, она находит источник запаха — именно то, чего ожидала. За ночь на берег вынесло дохлую рыбу — двадцать, тридцать штук, и это только в той дуге, которую она сейчас видит. Белые брюха вздуты и лоснятся вязкой плёнкой.

— «Механические звуковые устройства, имитирующие звуковые волны, создаваемые взрывами», — говорит она. — «Никаких настоящих взрывчатых веществ не использовалось». Попробуйте продать эту хрень рыбам.

Её тренированный взгляд превращает камни и рыбу в tableau — бело-серую композицию, делающую тревожное заявление. Камни — это жизнь, крутой и жёсткий склон. Разлагающаяся рыба не оставляет возможности увернуться от холодной правды о том, куда неизбежно ведёт галечный пляж жизни.

Туман меняет характер, превращается в ядовитую миазму кошмара, в котором ждут своего часа чудовища — чтобы их явили миру.

Кэти накрывает мучительное ощущение удушья, словно воздух стал слишком плотным, чтобы его вдохнуть. Этой парализующей жути с ней не было больше двух лет, и сейчас она не намерена ей уступать.

— Чёрта с два, — говорит она. Она отворачивается от рыбы, отказывается высматривать в тумане угрозы, которые всего лишь плод её воображения, и идёт к причалу.

Со стороны воды доносится низкое, далёкое рычание проходящего судна. Подвесной мотор. Лодка, скорее всего, слишком мала, чтобы иметь нужный радар и электронную навигацию для такой погоды, — значит, туман, который наползает на берег, там, на озере, уже редеет.

К тому времени, как она поднимается по ступеням на причал и, держась за перила, идёт к лодочному сараю, паника, грозившая её захлестнуть, проходит. Несмотря на недавние события, Лестница Иакова остаётся убежищем, где после периода слабости и сомнений она вновь обрела значительную часть силы и уверенности, которыми когда-то владела в избытке, — ту смелость, что нужна ей, чтобы сдержать Обещание.

Дверь лодочного сарая заперта — как она и оставила. Внутри каютный катер по-прежнему пришвартован, плотно прижат к резиновым кранцам. Вода тихо побулькивает. Плавучий причал поскрипывает там, где его настил сходится с трапом. Она выходит наружу, запирает.

В глубине строения она открывает дверь в генераторную. Всё как должно быть. Никаких признаков того, что кто-то пытался вломиться. Она запирает.

Поднимаясь по ступеням от берега, она видит: туман редеет.

Она могла бы вернуться в дом, к картине, которая упрямо не даётся ей до удовлетворительного завершения, — и списать события в Рингроке на то, что её не касается и ей не подвластно.

С тем же успехом можно убедить себя, что ночной нарушитель тоже никак не связан с Рингроком, что это был всего лишь енот и что она была так взвинчена, что придала случившемуся больше значения, чем оно заслуживает. То, что прежде еноты её не тревожили, ещё не означает, что один из них не объявился на