и заправляет правую полу спортивного пиджака за рукоять пистолета в кобуре, чтобы они увидели, что она вооружена, и поняли: отвечать следует с уважением.

Через несколько минут появляются двое мужчин. Они высокие, подтянутые — само воплощение потенциальной энергии; из тех, кто способен в одно мгновение перейти в действие и действовать с убийственной решимостью. Их чёрные ботинки, чёрные брюки и чёрные трикотажные кофты с круглым вырезом — форма без каких-либо опознавательных знаков.

На них поясные ремни с кобурами. Кроме того, они несут AR-15, на которых установлены фонари, выставленные вдоль стволов. Винтовки висят у них за плечами на ремнях.

Одному на вид лет сорок с небольшим; волосы с проседью, глаза стальные серые, как ножи для разделки китов. Второй моложе — лицо слишком миловидное, взгляд слишком мягкий для его профессии.

Старший улыбается — и эта улыбка кажется Кэти тревожной.

Небольшое неудобство

Небо почти ясное, утреннее солнце уже показалось. Последние змеистые полосы тумана медленно извиваются по земле.

Едва Кэти просит, оба мужчины сразу предъявляют ламинированные удостоверения с голографической фотографией. Старшего зовут Роберт Зенон. Младшего — Хэмптон Райс. Оба из Агентства внутренней безопасности.

— ISA? — говорит Кэти. — Никогда о таком не слышала.

— Тем не менее, — уверяет её Зенон, — оно существует.

Имя её они не спрашивают. Очевидно, они и так знают, кто она.

— Что вы здесь делаете?

— Ищем кое-кого, — говорит Зенон.

— Кого?

— Секретно.

— Вы из Рингрока.

Зенон пожимает плечами.

— Что там происходит?

Он ничего не отвечает, лишь выдерживает её взгляд.

— Если кто-то перебрался оттуда сюда, мне грозит опасность?

Зенон бросает взгляд на кобуру с Glock.

— Зависит от того, как быстро и точно вы обращаетесь с этой штукой.

Она хмурится. Кажется, это глупость — или что-то похуже.

— Это угроза?

— Никакой истерики не надо, — говорит он. — Это всего лишь наблюдение. Мы здесь, чтобы обеспечить вашу безопасность.

Снова эта улыбка. Надменность и презрение раздражают Кэти.

— Это мой остров. По какому праву…

— По праву этого ордера на обыск.

Он достаёт сложенный документ из кармана, встряхивает, разворачивает и протягивает ей.

На первый взгляд он выглядит настоящим. Ей не хочется его читать, потому что тогда придётся отвести глаза от этих людей.

— Почему вы не пришли в дом, чтобы предъявить это?

— Мы не хотели зря вас тревожить. Нам нужно лишь осмотреть пещеру — и мы уйдём.

— Только грот? — недоумевает она. — Почему тот, кого вы ищете, не мог оказаться где угодно?

— Остальная часть вашего острова уже прочёсана.

Она задумывается.

— Дроны. Но это было прошлой ночью. С тех пор он мог выйти из грота и…

— Сегодня утром у нас другое, более мощное вооружение, на большей высоте. Второй поиск завершился несколько минут назад.

Кэти поднимает глаза к небу.

— Это безумие.

— То, что нам нужно, либо в пещере, либо нет. Просто вернитесь в дом и оставьте это нам. Вот и всё, что от вас требуется. Небольшое неудобство. Но это необходимо. И нужно это прямо сейчас.

Она смотрит на младшего.

— Вы хоть когда-нибудь разговариваете?

— О да. Просто не так много, как вы.

Если у Зенона это хотя бы похоже на улыбку, то у второго — скорее ухмылка. От этой наглости его мальчишеское лицо делается мягким, как испорченный фрукт.

Их наглость её не удивляет. С подобными она уже сталкивалась — почти три года назад. Тогда, правда, эта новая волна фашистов хотя бы немного старалась притворяться чем-то иным, не тем, чем была на самом деле. Теперь же, похоже, в этой истории они решили, что их время пришло: можно поступать как вздумается и не думать об ответной реакции.

Лестница Иакова — её последний редут. Она не может рисковать тем, что у неё его отнимут. Если она позволит им обыскать грот, возможно, они уйдут — как сказал Зенон. Ей нужно только, чтобы они убрались.

Несмотря на события вчерашнего дня и сегодняшнего утра, покой острова можно вернуть. Она сможет жить так, как ей хочется, как ей нужно. Она сможет выполнить Обещание. Она должна верить, что это правда, потому что больше у неё ничего нет.

Чайки и лис

Возвращаясь от грота — с севера на юг по Лестнице Иакова, — Кэти позволяет себе тлеть медленным гневом, который так и не разгорается дальше простого раздражения. Жизнь научила её: ум устаёт, а дух мрачнеет, если тратить силы и время на раздувание злости — когда причина ярости либо человек, на которого никак не повлиять, что бы ты ни делал, либо злокачественная сила в обществе, которая, если её тронуть, накроет тебя и растворит в метастатическом безумии. Терпение, ровность и надежда полезнее злости; поэтому, вопреки свидетельствам обратного, она всё ещё верит, что мир сотворён с замыслом — и замысел этот не в торжестве зла.

Снова и снова по пути от грота к бунгало она останавливается, охваченная интуитивным ощущением: её остров изменился. Скальные выступы, остававшиеся одинаковыми сотни лет, будто бы в неуловимой манере были заново вылеплены. Подлесок, деревья, то, как солнечный свет струится сквозь ветви и кроны, — всё не совсем такое, каким было в это же время вчера. И хотя перемены не разительны, они глубоки и ужасны.

Она воображает: так, наверное, чувствует себя человек, если уедет в отпуск на месяц, а по возвращении обнаружит тонкие признаки — но никаких прямых доказательств — того, что в его отсутствие здесь жил незваный гость.

Конечно, это всего лишь реакция на то, что её драгоценное одиночество было нарушено агентами ISA и тем, кого бы они ни искали. Скалы и деревья не изменились, не изменилась тропа, по которой она идёт, не изменился и дом из местного камня, который уже виднеется за последними вечнозелёными.

И всё же… Ощущение неправильности покалывает, словно под череп каким-то образом забилась колючка.

Когда тропа выходит из леса и Кэти ступает на луг позади дома, она слышит чаек. Высокое, тонкое ки-и-ил их полётных криков. Взвизги и короткие, возбуждённые вскрики тех, кто на земле и в безумии кормёжки.

На верхней площадке бетонной лестницы она смотрит вниз, на пляж и мелководье, где, пожалуй, с десяток кольцеклювых чаек обжираются дохлой рыбой, которую за ночь вынесло на берег. Другие носятся над головой — белые