голоса: мамино сопрано, папин бас и дребезжащую, но относительно спокойную речь старейшины. Шуршание листвы и деревенский шум мешали разбирать слова, но я прикрыла глаза, прижалась щекой и ладонями к шершавой стене и попыталась прислушаться.

– Изначально об этом речь не шла! – бросила мама.

– Да как ты смеешь?! – воскликнул отец. – Я ее и пальцем тронуть не позволю!

Все мои силы ушли на то, чтобы не свалиться со стены. Они явно говорили обо мне! Но что же произошло, если родителям хватило смелости поспорить с самим старейшиной? Папа повысил голос на сильнейшего колдуна, способного размазать его по стене, как кусок масла! Что же такого сказал старейшина?

Не успев опомниться от удивления, я услышала шум. Показалось, что сначала пошатнулось что-то из мебели и загремела посуда. Потом мама вскрикнула. Дальше последовали шорох и громкий удар. Так мог бы удариться человек, которого со всей силы ударили об стену. Меня пробрал ужас. Руки задрожали, а ноги словно стали ватными. Да что там творится?! И как это связано со мной?

– Как ты смеешь кидаться на меня с магией, щенок?

В спокойном голосе старейшины почудилась тень угрозы. Я прижалась к стене, будто он сказал это мне. В голове просто не укладывалось то, что я слышала. Этот шум чуть раньше… Отец бросился на него, желая ранить?

– Нет, не помогай ему, пусть встанет сам.

Я нервно сглотнула, хотя секундой раньше мне казалось, что во рту совсем сухо. Удар об стену – это старейшина в свою очередь ответил на нападение? Бедный папа! Сжав руки в кулаки, я с трудом удержалась от того, чтобы не прыгнуть в окно к родителям и не попытаться защитить их.

Негромкий стон, тихий топот ног и шуршание одежды дали понять, что отец тяжело поднялся на ноги. Сердце болезненно сжалось – должно быть, он сильно ударился.

– Я понимаю, Василиса – ваша единственная дочь, – все так же строго тем временем продолжал старейшина. – Но участие в ритуале – большая честь и для нее, и для всей вашей семьи. Вы знаете, что за последние годы наша земля обеднела на урожай и животных, на которых можно охотиться. Пока мы держимся, продавая то, что интересно людям и другим поселениям, но что будет через год или два? Об этом вы не думали? Вы знаете также, откуда мы черпаем наши силы и благодаря кому поселение прежде процветало. Божества. Они голодны, потому что давно не получали подношений. Из-за этого мы страдаем. А я стараюсь ради поселения! И ради вас, эгоисты! Да вас благодарить будут!

С каждым словом речь старейшины становилась все более возбужденной. Неужели он действительно верил в этих богов? Мне всегда казалось, что он слишком умен для таких глупостей.

А голод… Нет, я слышала перешептывания взрослых, но после очередного праздника или просто сытного обеда казалось, что это ерунда, а не проблема. Похоже, все было куда серьезнее… Но при чем тут я?

Будто услышав мой вопрос, старейшина заговорил дальше. И говорил он такие вещи, что у меня кровь начала стыть в жилах. Раньше я слышала это выражение, но именно тогда поняла, что оно значит.

– Близится праздник наиболее важных для нас богов, Купалы и Костромы. Это огонь и вода, солнце и земля, тепло и плодородие. Если мы принесем в жертву божественным брату и сестре жениха и невесту, они десятилетиями будут покровительствовать поселению.

Наверное, старейшина еще что-то говорил, но я уже не слышала. Воздуха стало не хватать, а в ушах зазвенело, когда я с ужасом осознала, что имеет в виду старейшина. Мышеловка оказалась намного страшнее, чем я могла предположить, я с трудом верила своим ушам.

Он хотел совершить то, что в поселении не делали уже несколько десятков лет, – устроить ритуал жертвоприношения. Убить двух человек. Моего недожениха Тимофея и… меня.

Я уже не замечала ни царапину на ладони, ни собаку колдуна, видимо, почувствовавшую мой запах и потому пришедшую на задний двор. Наверное, я даже не заметила бы, что сорвалась со стены, если бы такое произошло. Слова старейшины звенели в голове страшным приговором: «Мы принесем в жертву божественным брату и сестре жениха и невесту… Мы принесем в жертву… Мы…»

Не знаю, сколько я стояла вот так, балансируя на носках на бревенчатом выступе, вцепившись ладонями в деревянные лепнины, которыми был украшен наш дом между вторым этажом и чердаком, и наверняка в максимально нелепой позе. Очнулась я, когда почувствовала, что по щекам бегут теплые дорожки. Слезы. Я плакала. «Я плачу? – мысленно одернула я себя. – Я? Серьезно? Взрослый человек и ведьма к тому же? Да ладно, я не такая тупая, чтобы не понимать, что меня это не спасет!»

Слезы – нет. Но это не значило, что я вообще не могла спастись. Я должна была, обязательно. И тот мальчик, возможно, тоже, хотя его судьба меня не сильно волновала. Но кто мог меня спасти? Ну прежде всего – родители. Какой нормальный родитель не защитит своего ребенка от ритуала безумного старикашки? И плевать на голод! Наверняка есть тысяча других способов вернуть нам урожай!

Конечно, начав подбрасывать такие мысли, мое подсознание просто решило защитить меня от суровой реальности и безумия, иначе я бы так не думала, учитывая, как легко старейшина отбил магию отца. Возможно, будь я немного наивнее, я бы даже дала ему отличную возможность убить себя. Но в тот момент я решила остаться и продолжить подслушивать разговор. Мне хотелось убедиться, что отец меня защитит, несмотря ни на что.

Именно это мое решение спасло мне жизнь несколько дней спустя, хотя тогда я не знала, что так будет.

– Мы не позволим убить Василису, – твердо сказал отец, видимо, намереваясь завершить разговор. – Это безумие. Да и ни один родитель на нашем месте не позволил бы, если только он не сумасшедший фанатик.

– Осторожнее со словами, – отозвался самый сильный колдун. – Купала и Кострома могут разгневаться. Не позволите дочери проявить уважение к собственному поселению и божествам, которые его охраняют, – будет хуже. Надеюсь, сегодня вы в этом убедились.

– Значит, выбора у нас нет? – спросил папа.

Но в его голосе не слышалось горя. Его тон скорее был задумчивым. Мое сердце бешено заколотилось. Отец говорил так, когда что-то придумывал. Наверняка сейчас он составлял план моего спасения, просто отказавшись от первого, где хотел переубедить старейшину своим гневом.

Все мои надежды рухнули, когда старейшина, видимо, догадался, что на уме у отца. В следующую минуту он произнес:

– Даже не думайте покидать