– Зачем ему Олеся, когда есть умная, красивая, свободная ведьма, которая, между прочим, сейчас спасает ему жизнь?

– Полегче, Тимофей, – хмыкнула я. – Олесе ты столько комплиментов в одном предложении не делаешь. Что, если она услышит и сдохнет от ревности?

– В таком случае Екатерина и Герман наорут на меня и пригласят некромантов, чтобы воскресить ее, не переживай.

Понятно, что Тимофей пошутил, но переживать мне в любом случае было не о чем – вряд ли Олеся действительно стала бы ревновать. Нас с Тимофеем ничего не связывает, кроме крепкой дружбы. Мы многое пережили, не раз спасали друг друга, но на любовные отношения нас никогда не тянуло. Кроме того, Олеся – самая настоящая красавица. Эта невысокая девушка восемнадцати лет с точеной фигурой и волнистыми волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет, может привлечь к себе внимание даже в уродливом белом медицинском халате и простеньком огромном свитере. А я…

Нет, я, пусть мне всего девятнадцать, уже давно вышла из того возраста, когда девчонки ненавидят себя за каждый лишний прыщ или килограмм, считая красоту главным показателем успеха. Я прекрасно знаю свои достоинства, знаю, что довольно талантлива для ведьмы и умна для человека, а потому очень спокойно отношусь к собственному отражению в зеркале, в котором вижу тощую бледную девчонку с ничем не примечательным лицом.

– Почти закончила, – наконец прошептала я.

За разговором, иногда прерываемым длинными паузами, я и не заметила, как почти механическими движениями промыла, обработала и осторожно зашила каждую рану. Всего я насчитала четыре глубоких пореза на теле и два на лице. Голову парня также покрывало множество мелких царапин. Теперь уже вполне отчетливо виднелось красивое лицо. Наверняка на нем навсегда останутся уродливые шрамы, но вряд ли Дениса это сильно испортит.

«Кто же тебя так?» – в который раз мысленно спросила я. Не знаю, почему меня так волновал этот вопрос. Обычно мне глубоко плевать на прошлое пациентов. Может быть, это связано с тем, что всю информацию, полученную об этом парне, мы узнали из максимально странного анонимного звонка?

– Что это вы там «почти закончили»? Снова пичкаете меня какой-нибудь отравой, пока я сплю? – проскрипел голос где-то позади меня.

Я замерла. По спине пробежал неприятный холодок.

Мы не успели. Совсем чуть-чуть не успели. Змеев проснулся.

* * *

– Жалоба на… – Герман пролистал стопку бумаг, – на четыре страницы! – Он казался не рассерженным, а скорее восторженным. – По-моему, это рекорд для нашей больницы.

Он повернулся и посмотрел на Екатерину. Судя по ее внешнему виду, заведующая очень хотела отвесить мужу подзатыльник за чересчур позитивное отношение к ситуации, но, поскольку он официально ее непосредственный начальник, сдерживалась.

– Рекорд был шесть страниц. Тоже, кстати, от Змеева, но четыре года назад, – чуть ли не сквозь зубы проговорила она.

– Значит, талант гаснет? – вздохнул Герман. – Жаль.

Герман Хоффман, главврач нашей больницы, разительно отличается от своей жены и нашей заведующей. Он колдун, а Екатерина – человек. Он австриец, а она – русская. Он предпочитает обычную удобную одежду, и единственный показатель его богатства – дорогие часы, а Екатерина, пусть и не пользуется косметикой и заплетает волосы в строгую русую косу, одевается всегда в недешевые костюмы. Но самое приятное различие – это то, что Екатерина относится к каждому сотруднику и пациенту максимально сурово, в то время как Герман к любым проблемам подходит со свойственным ему юмором и разруливает конфликты, умудряясь одинаково хорошо отнестись ко всем сторонам.

Не знаю, что занесло человека вроде него в наш маленький провинциальный городок и заставило открыть БСМП № 2, и меня, по правде говоря, никогда это не интересовало. Но одно я знаю точно: Герман – человек безграничной доброты и терпения, такой, какой мне вряд ли удастся когда-нибудь стать.

Мы с Тимофеем, изо всех сил стараясь сохранять серьезное выражение на лицах и выдавливая из себя виноватый вид, стояли в его кабинете. Место постоянного обитания главврача представляет собой уютную маленькую комнатку, почти полностью забитую шкафами с папками и личными делами пациентов. Единственный участок кабинета, не закрытый бесконечными стеллажами, – узкое окно, из которого открывается вид на город.

Не самое приятное место, если быть честной. Днем отсюда можно увидеть лишь серые дома, темное шоссе с грязной смесью снега и песка по обочинам и торопливые черные машины. Красивое в нашем городе только небо, и то сейчас, ранним утром: еще не начавшее светать, оно пока темно-синим бархатом накрывает город, заботливо скрывая все его уродства и подчеркивая немногие достоинства.

Сейчас Герман закрывал собой часть открывающихся за окном видов. Его офисное кресло почти вплотную было придвинуто к подоконнику, заваленный бумагами и канцелярией стол стоял рядом. Из-под стола всех присутствующих в кабинете пронизывал ненавидящим взглядом большой палевый кот, питомец Германа, который, как он утверждает, в некотором смысле один из постоянных пациентов нашей больницы.

Герман вызвал нас с Тимофеем к себе меньше чем через час после произошедшего. А произошло вот что: как мы и ожидали, Змеев, увидев, что у него появился сосед и что помощь ему оказывали в какой-то паре метров от его бесценных отслаивающихся когтей, устроил скандал. Он накричал на меня и моего друга, прокляв нас и использовав парочку нелитературных слов, а затем настрочил жалобу главврачу, на которую тот, естественно, обязан был отреагировать.

– Ладно, вернемся к основному вопросу, – проговорил Герман, переводя смеющийся взгляд на лист бумаги, исписанный корявым мелким почерком. – Господин Змеев утверждает, что вы, Василиса, и вы, Тимофей… так… сейчас найду… а, вот: «вскрывали на его глазах труп, рассказывая при этом анекдоты с нецензурной бранью». – Главврач посмотрел на нас. – И еще там что-то о том, что вы хотели отравить его, взорвать больницу, устроить конец света, ну и так, по мелочи. Что можете сказать в свое оправдание?

– Вы же понимаете, что все это неправда? – отозвалась я.

Мой голос, бодрый и эмоциональный в общении с другом, теперь звучал, как обычно в последнее время, тихо и безжизненно. Я очень надеюсь, что когда-нибудь смогу избавиться от этой своей особенности, но во время каждого разговора с любым человеком понимаю, как мала вероятность справиться с ней.

– Допустим, – ответила вместо Германа Екатерина. – Но как ты объяснишь это упрямой старой рептилии?

– Нельзя его просто выписать? – спросила я.

Постепенно во мне начинало закипать раздражение.

– Ты его лечащий врач и сама понимаешь, что у него пока не то состояние.

– И что делать?

Кот Германа, словно показывая, что лично он не знает ответа на этот вопрос, выбежал из-под стола, открыл носом